Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Убивец поднял руки, скованные наручниками.

– Мне бы воды, ваше благородие, – попросил сипло. – В горле пересохло, плюнуть нечем.

Усмехнувшись, Подшибякин плеснул в стакан воды из графина и подал Рыбаку.

– Ну, зачем так официально? Называй, как все, начальником… – Заметил, обращаясь ко мне: – Ещё и говорить не начинали, а уже в горле пересохло. – Взял у Мишки пустой стакан. Спросил участливо: – А что же с тобой через час будет, болезный? Через два-три?

Мишка дико взглянул на полицмейстера.

– Какой час? Какие два-три? Во всём признаюсь, чего тянуть-то?

– Так ты признавайся, признавайся, – предложил Подшибякин лениво. С такой интонацией кот мог бы разговаривать с пойманной мышью. – А мы тебя внимательно послушаем.

– Ну, это… Сидим вчера с Филькой и Афонькой – с дружками, значит, – и водку пьём. У Афоньки сидим. Филька в окошко выглянул и грит: гля, кто идёт! А за окошком человек мимо нашего дома ножками семенит, а при нём двое – вроде охрана. Это, грит Филька, тот самый. Какой тот самый, спрашиваю. Ну, который, у нас в округе дома́ скупает. На шиша, спрашиваю. А Филька мне, мол, его хозяин тут фабрику строить надумал. Приказчик дома́ поскупает, потом снесёт к едрене-фене, вот и место для фабрики освободится. Так у него, верно, деньжата с собой имеются, говорю. Цельный портфель – это мне Филька бает…

– И тут вы с Филькой с пьяных глаз решили приказчика зарезать вместе с охраной, а портфель умыкнуть, – предположил Подшибякин задумчиво.

– В точку, начальник! – согласился Мишка. Пригорюнившись, поник головой.

– А что сказал Афонька? – продолжал допытываться Подшибякин с самым серьёзным видом. – Не возражал?

– А чего ему возражать? Сам голый да босый. Дружок опять же.

– Великое дело дружба. Один за всех и все за одного, – прокомментировал Подшибякин благодушно. – Продолжай.

– Ну, ещё по стакану приняли и на улицу кинулись. Догнали этих, значит. Я с ножом, Афонька с Филькой с дубинками. Бью приказчика в спину и понять не могу – нож от спины отскакивает! А охрана от Фильки с Афонькой отбилась и вяжет уже дружков моих. И мне тоже не легче – приказчик, сука, скрутил. А тута и вы со своими легашами выскочили! – Посмотрев на Подшибякина, Мишка быстро поправился: – Извиняйте! С полицейскими… Вот и вся песня.

Наступила пауза. Казалось, Подшибякин анализирует простую, как лопата, историю несостоявшегося убийства.

– Складная песня, – оценил он наконец, подкручивая ус. – Небось, всю ночь на нарах сочинял. И поёшь с душой. Так бы и поверил! Но – не верится.

– А что не так, начальник? – встревожился Мишка.

– Да всё не так, дубовая ты башка! То есть с ножом и дубинками вы и впрямь выскочили, а вот всё остальное… – Полицмейстер вздохнул. – Ты бы хоть подумал, почему нож твой человека не убил? А не убил потому, что надел тот человек специальный полицейский жилет с пришитыми металлическими бляхами. Он твоего удара ждал. И мы ждали, пока сидели в засаде. А перед этим сами слух распустили про приказчика с портфелем денег… – Подшибякин неожиданно подмигнул убивцу. – В общем, устроили мы на тебя, Миша, облаву. Именно на тебя! И ты попался. А байку свою – сидели, мол, тихо-мирно, пили водку, да вдруг бес попутал – засунь себе в задницу.

Рыбак нервно почесал скованными руками затылок. Наморщил низкий лоб в обрамлении жидких сальных прядей. Настороженно посмотрел на серьёзное лицо полицмейстера.

– Чёй-то мудрёно баешь, начальник, – сказал, откашлявшись. – Я и половины не понял. Облава какая-то по мою душу… Да на кой ляд я тебе сдался? Маленький-то человек?

– Не скромничай, Миша, не скромничай. Знаю я доподлинно, что первейший ты на весь Царицын убийца. В «таганах» состоишь. И потрошить приказчика ты собрался не с пьяных глаз, а потому что пахан велел! – Подшибякин многозначительно поднял палец. – Кстати! Я с тобой сразу, как задержали, разговаривал. Не пахло от тебя водкой и от твоих дружков тоже. И правильно, что не пахло – кто же на дело с пьяных глаз идёт? Это уж потом пьют, чтобы душу расслабить… Ну да ладно.

Подшибякин поднялся, обошёл стол и всей своей крупной фигурой навис над оцепеневшим Рыбаком. Сунул руки в карманы. Ну, чистый шериф! Ему бы ещё кольт и широкополую шляпу!..

– Я тебя, Миша, на суд с твоей байкой не пущу, даже не мечтай, – сказал он жёстко. – Ты у меня сидеть тут будешь долго. Хоть год!

– Это почему же? – выдавил бледный, как поганка, Рыбак.

– А я за это время все «мокрые дела» по городу подберу за последние… ты когда в Царицын перебрался, года три уже как?.. ну, значит, за последние три года. Посмотрю, где людей били ножом со спины под лопатку. Ты один во всём городе так бьёшь, потому как отточил удар до полного совершенства. И пойдёшь ты под суд с целым ворохом убийств, а не с одним вшивым покушением. А это, мил человек, совсем другой приговор и совсем другая мера наказания… Сидеть! – гаркнул свирепо.

Привставший было Рыбак невольно сел и яро посмотрел на полицмейстера снизу вверх. На побледневших скулах заиграли желваки.

– Это ещё доказать надо, – произнёс наконец.

– Так ты уже сам всё доказал! – сказал вдруг Подшибякин почти весело. Вернувшись на место, достал из ящика стола продолговатый предмет, завёрнутый в тряпицу. Развернул. Предмет оказался ножом, коим Рыбак пытался убить Афонина. – Очень уж у тебя нож приметный. Вот, взгляните, Виктор Петрович.

Я присмотрелся. Действительно, нож был необычный. Да, собственно, и не совсем нож – переделка из четырёхгранного штыка, укороченного и посаженного на деревянную рукоятку.

– Ты только не рассказывай, что нож этот у Афоньки взял, когда на дело пошли, – предупредил Подшибякин. – Тут, видишь, на ручке две буквы выжжены – «М» и «Р». Михаил Рыбаков, значит. Ты с этим ножом всю липовские дворы обошёл, пока забоем свиней промышлял. А поскольку в деревне народец вороватый, решил ты клеймо своё на ноже поставить – целее будет. И в город с собой прихватил. Орудие-то ценное! Хоть свинью бей, хоть человека.

– Ну, мой нож! – окрысился Рыбак. – Пошёл водку пить, а сам думаю: возьму-ка с собой на всякий случай. В сапог засунул. Мало ли кто вечерами по улицам шляется… И чего теперь?

Подшибякин бросил на меня быстрый взгляд, из которого я понял: с прелюдией мы закончили и подошли к главному.

– Теперь, Миша, у нас с тобой одно из двух, – сказал полицмейстер неторопливо. Погладил горшочек. – И слушай