Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

полезли. Под таким углом Элис не понимала, сколько уже пройдено и достигли ли они середины. Все расстояния и фактуры превратились в абстракцию, в линии на холсте; по обе стороны тянулась лишь бесконечная зубчатая белизна, а дальше — небо или земля. Рассчитывать силы до финиша было невозможно. Оставалось не замечать течения времени и быстро приближавшегося предела собственной выносливости, просто снова и снова выбрасывать вверх одну руку за другой. Если следить за расстоянием, оно никогда не сокращается. Руки, руки, носки, носки. Руки, руки, носки, носки.

Наконец правая ладонь легла на широкую плоскую поверхность. Элис осмелилась поднять голову. Вот и всё: стена закончилась, осталось лишь небо. Она добралась. В зале это называли «выходом наверх». Элис глубоко вдохнула и одним могучим рывком перевалилась через край. Потом поспешно встала на колени и посмотрела вниз.

Питер глядел на неё снизу огромными от страха глазами. Его сильно трясло. Элис боялась, что он сорвётся, а до края оставалось ещё несколько футов — слишком далеко, чтобы его вытащить.

— Ты совсем близко! — крикнула она. — Почти добрался. Здесь наверху ровная площадка шириной почти в три фута. Сможем отдохнуть, тебе осталось только долезть.

Кажется, он что-то ответил, но Элис не разобрала. Слышалось лишь мучительное сипение.

— Просто смотри на меня, — сказала она. Питер поднял голову. — Вот так.

Дрожащими руками он потянулся к следующему зацепу. Потом ещё к одному.

— Теперь переставь ноги, — прошептала Элис. — Спокойно… хорошо, хорошо… теперь ещё раз.

Одну ладонь он закинул наверх. Элис схватила его за запястье. Затем показалась вторая — ровно настолько, чтобы Элис смогла перетащить его через край. Один мощный рывок — и Питер с криком рухнул на неё.

Некоторое время они лежали неподвижно, тяжело дыша. Элис почувствовала на коже что-то мокрое. Наклонила голову и увидела лицо Питера, уткнувшееся ей в шею. Он плакал.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Ты в безопасности.

Элис бы вывернулась из-под него, но Питер всё ещё дрожал — немного, подумала она некстати, как мужчина после секса, — и она решила не мешать ему пережить эту минуту. Откинула голову и закрыла глаза, наслаждаясь сладкой усталостью, пульсировавшей в руках и ногах.

Господи боже. Она давно не ощущала такой боли. Да, Элис была истощена, но эта пульсирующая ломота — громкое напоминание, что она довела тело до предела, а оно не сломалось; больше того, что у неё вообще было тело, способное на такое, — приносила удовольствие.

Элис старалась сосредоточиться на приятном жжении. Не на тепле Питера, прижатого к её груди. Не на нелепости того, что Питер лежал на ней, — по сравнению со скалолазанием в Аду именно это почему-то казалось самым абсурдным обстоятельством. Не на странном шевелении в животе из-за его уязвимости, из-за того, что он от неё зависел, и не на том, как мало удовлетворения это ей принесло, хотя столько времени Элис мечтала, чтобы Питер показал хоть какую-то слабость. Но слабость лишь делала его человеком, а чем человечнее он казался, тем больше её озадачивал.

Наконец рыдания стихли.

— Прости. — Питер отстранился от неё и сел. — Мне ужасно стыдно.

— Не нужно, — пробормотала Элис, не открывая глаз.

— Мне просто так страшно. Кажется, никогда в жизни я не боялся сильнее.

— Это естественно.

— При каждом движении мне кажется, что я упаду. Каждый раз, когда отпускаю руку, кажется, всё сейчас закончится.

— Чтобы упасть, нужно постараться. — Элис села и похлопала его по колену. — Доверься телу. Ты не упадёшь.

Она не стала рассказывать, как часто скалолазы срываются и как это приятно. Потрясение от внезапного освобождения. Короткий миг, когда всякий контакт со стеной пропадает, все опоры исчезают. Невесомость после. Удар. В Колорадо люди вечно бросались со скалы в разных нелепых позах, лишь бы рассмешить друзей.

Иногда Элис делала это нарочно. Отпускала зацеп почти у самой вершины трассы или позволяла пальцам соскользнуть с выступов, предназначенных для новичков. Именно такие нравились ей больше всего. Они были надёжными, выпуклыми, чтобы повторять изгиб пальцев. Соскользнуть с них стоило немалых усилий. Нужно было хотеть упасть.

Ей нравилась зыбкость всего происходящего. Как быстро устремится навстречу земля, если хоть на миг перестать быть внимательной. Если выдохнуть, смириться и просто. Разжать. Руки. Было приятно уметь падать. Нащупывать самое худшее. Знать, что такой выход существует.

Элис поняла, что сейчас это знание ничем не поможет, и оставила его при себе.

— Сможешь продолжить? — Она оглянулась через плечо и поймала на себе страннейший взгляд Питера.

Элис не могла его понять. Нет, не восхищение. Уж точно не желание. Скорее беззащитность — широко распахнутые глаза, приоткрытый рот; детская открытость, пожалуй, точнее не скажешь. Ей это не нравилось. Слишком знакомо. Напоминало о ней самой, о них двоих, какими они больше не были. Заставляло её что-то чувствовать — а это было недопустимо, ведь за последний год Элис и Питер решили, что лучше всего рядом друг с другом притворяться, будто оба сделаны из камня.

Мгновение тянулось — так долго, что Элис уже открыла рот, лихорадочно подыскивая хоть что-нибудь, чем можно нарушить молчание. Но всё прошло. Питер моргнул и опустил взгляд, провёл ладонями по бёдрам, а потом развернулся на коленях и посмотрел вниз, по другую сторону стены.

— Боже мой.

Элис подползла к нему.

Сначала она решила, что смотрит на море: первым впечатлением стало тошнотворное бурлящее движение, ровное кипение огромной массы. Я сплю, подумала она. А затем: О нет, только не опять. Такое иногда случалось — вообще-то, постоянно. Стоило расфокусировать взгляд, и по краям начинали вползать всевозможные фантастические вещи: многоголовые змеи, волки, пожиравшие солнце. Знакомая, изучавшая нейробиологию, однажды объяснила Элис, что зрение во многом опирается на память: мозг распознаёт узор и достраивает остальное. Увы, хранилище памяти Элис трещало по швам. Механизм сопоставления сломался, и мозг дополнял узоры самыми неподходящими вещами. Доски превращались в автостоянки. Яблони — в распятого Иисуса. Часто в очереди к кассе «Сейнсберис» Элис видела на ленте вместо кочанов капусты трупы.

Но подобное происходило, только когда она не сосредоточивалась. Сейчас Элис всматривалась изо всех сил, и всякий раз, когда взгляд останавливался на одной точке, пространство обретало устойчивость и проступали очертания узнаваемого ландшафта: горы и пустыни, извилистые тропы, разграниченные территории, которых, как она надеялась, было восемь. Однажды она моргнула и увидела нечто похожее на Кембридж с высоты птичьего полёта: колокольни, дворы колледжей, старые каменные здания кафедр вдоль мощёных дорог. Но, как ни старалась, надолго удержать взгляд не получалось. Виновата была не Элис: с ней играл ландшафт. Будто она