Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

стояла перед автостереограммой. Стоило глазам чуть-чуть сместить фокус, как изображение менялось. Прямые дороги превращались в извилистые лабиринты. Огромное пространство — в лучеобразный узор. Возникали коралловые рифы. Мерцала чёрная линия: иногда казалось, что она стягивает весь мир; иногда сжималась в точку в центре круга — чёрную дыру, затягивавшую в себя всё вокруг.

Элис попыталась сосредоточиться, силой воли втиснуть Ад в образ, который можно нанести на карту. Но за глазами вспыхнула острая боль, и пришлось отвернуться.

Питер прижимал ладони к вискам. Слава богу, подумала Элис. Он тоже это видит.

— Нам предстоит туда спуститься. — Голос его звучал напряжённо.

— Да.

Он побледнел.

— Оно нас проглотит.

— Не проглотит. — Элис понятия не имела, откуда взялась такая уверенность; разве что ни в одном свидетельстве странников не упоминался ландшафт, похожий на безумный ярмарочный павильон. Все остальные наслаждались приятной прогулкой по пространству обычного евклидова толка, и было бы справедливо, чтобы им выпала та же участь.

Дело лишь в перспективе, решила Элис. Горы, по которым она лазала в детстве, производили такой же эффект. Масштаб кружил голову. Подойдёшь к подножию, задерёшь шею в поисках вершин — и кажется, будто земля позади проваливается. Но потом снова опускаешь взгляд на почву под ногами, думаешь лишь о том, чтобы переставлять ноги одну за другой, и не успеешь оглянуться — ты наверху.

— Нужно лишь спуститься, — сказала она Питеру. Кто-то из них должен был сохранять бодрость. Кто-то — обманывать себя. В этом заключался секрет процветания в аспирантуре. Если достаточно обманывать себя, сможешь всё. — Уверена, внизу очень мило.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Спускаться было труднее, чем подниматься.

Во-первых, следующей опоры для ноги не видишь и остаётся лишь надеяться, что, если сползти чуть ниже, носок сам нащупает какой-нибудь выступ. Да и уставшим рукам при спуске было ничуть не легче: столько же сил уходило на то, чтобы инерция не утащила слишком далеко вниз.

Но на этот раз Питер справлялся лучше. Психологически помогало то, что расстояние до земли сокращалось, а не росло. Помогло и то, что на полпути он снял рюкзак и сбросил его вниз. Тот глухо шлёпнулся о землю.

— Там только книги, — выдохнул Питер. — Не пропадут.

Последний метр он пролетел кубарем, но приземлился целым и невредимым. Элис спрыгнула следом и ловко встала на ноги. Пятки отозвались болью, но ей до глупости хотелось впечатлить Питера. В альпинистском клубе все только и делали, что поражали друг друга кошачьими приземлениями. Увы, он не заметил.

По эту сторону стены Ад представлял собой плоское пустое поле — ни Теней, ни троп, ни единого очертания на горизонте, которое указывало бы на какое-нибудь место или предмет. Исчезла даже волнистая равнина. Они снова застряли посреди бескрайней пустыни, не имея ни малейшего понятия, куда идти. При виде этого Элис охватила глухая паника: целый день усилий — и показать нечего, а бросать работу, не зная, с чего начать завтра, она ненавидела. Но руки и ноги у них превратились в кисель, в головах стоял сплошной туман, и оба согласились отложить эту загадку до утра.

Они разбили лагерь в тени стены. Исследователи расходились во мнениях, существуют ли в Аду день и ночь — самые драматичные свидетельства утверждали, что там царит вечная ночь, — однако слишком тусклое солнце всё-таки село, воздух похолодел, а около половины седьмого по кембриджскому времени — часы Элис по-прежнему работали — всё погрузилось в кромешную тьму. Похоже, луны в Аду не было, а если и была, то пряталась. Они сидели вдвоём в плотной черноте, и утешала их лишь тишина: если за её пределами что-то и таилось, они хотя бы об этом не знали.

Элис развела небольшой костёр с помощью спичек и растопки. Питер выдал каждому по два батончика лембаса. Вообще-то одной должно было хватать на восемь часов, но оба решили, что заслужили пожевать хоть что-нибудь дольше нескольких секунд.

— Спасибо, — нарушил молчание Питер. — За помощь там, на стене. Это… это очень помогло.

— Пустяки.

— Знаешь, я правда думал, что умру. — Он покачал головой. — Боже мой. Никогда ещё я не был так уверен, что умру.

— Я бы не дала тебе умереть, — беспечно сказала Элис. Слова сами сорвались с языка — они казались настолько очевидно правильными. Но, едва услышав их, она поняла: что-то не так. Такое без труда говорят любимому человеку, даже другу — словом, тому, с кем отношения теплее, чем сейчас у Элис с Питером. В этих словах подразумевалось доверие. Беда заключалась в том, что Элис, если говорить прямо, не знала, правда ли это. Подозревала, что Питер тоже не знает. — К тому же профессор Граймс был бы крайне разочарован.

— Ну да. Разочаровывать профессора Граймса нельзя.

Некоторое время они молча жевали и глотали. Лембас обладал мерзким свойством намертво прилипать во рту. Забивался между дёснами, лез под язык — и потом часами казалось, будто тебя протащили раскрытым ртом по песчаной отмели. Избавиться от него можно было, лишь прополоскав рот спиртным: в алкоголе лембас растворялся. Но спиртного у них не было. Элис ужасно хотелось поковырять мизинцем между коренными зубами — однако при Питере, увы, нельзя. Какой-то глупой части её сознания всё ещё было важно не выглядеть перед ним ребёнком.

— Знаешь, странно всё-таки. — Питер откинул голову и прикрыл глаза. — Слышать, как ты о нём говоришь.

— О ком, о профессоре?

Для них он всегда был профессором Граймсом. Полное звание и фамилия. Не просто «Граймс», даже не «проф. Граймс». Большинство преподавателей предлагали аспирантам обращаться к ним по имени: теперь они коллеги, отношения изменились, стали более равными. Но профессор Граймс содрогнулся бы от отвращения, попробуй они назвать его Джейкобом.

— Да, — сказал Питер. — Я думал, он тебе не особенно нравится.

Элис ощетинилась.

— И что это должно означать?

— Я… да ничего особенного. Просто мне казалось… не знаю, рядом с ним ты всегда была как на иголках. В последнее время, я хотел сказать.

— Он величайший из ныне живущих магов. Только идиот рядом с ним не напрягался бы.

Питер обдумал её слова и кивнул.

— Я не хотел намекать, что у вас… что у вас плохие отношения. Просто думал, вы не слишком друг друга жалуете. То есть… в прошлом семестре… это трудно было не заметить… — Он умолк.

Элис опустила глаза на свои руки и моргнула.

Да, в последние недели перед смертью профессора Граймса между ними установился несомненный холод. Да, он раз или два на неё накричал, она накричала в ответ,