Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

На этот раз Анатолий Витальевич выудил из-под сложенной газеты тонкую картонную папку и подпихнул Баврину.

— Ознакомься, — велел он. — Это копия официальных показаний адвоката Косторецкого, арестованного по обвинению в мошенничестве. Этот прощелыга во всех подробностях рассказал, как ты с их шайкой уговорился выкупить вывозимую из Исторического музея коллекцию. Как раз ту, в которой был спрятан подмененный венец. Как думаешь, Баврин, что подумают о тебе твои друзья-монархисты и Хранители, если эти бумаги у них окажутся?

— Подумают, что ты, легавый, фальшивку им подсунул, чтобы шкуру свою поганую спасти, — проскрежетал фабрикант.

— Достойная у тебя репутация, я смотрю! — ухмыльнулся Анатолий Витальевич. — Почтенные господа к тебе полное доверие имеют. Даже жалко будет их разочаровывать.

Баврин заметно напрягся, и сыщик не отказал себе в удовольствии подольше потянуть мучительную паузу. Неспешно он вынул из внутреннего кармана фотокарточку и, покрутив ее в пальцах перед носом собеседника, наконец выложил на стол.

Это был четкий снимок сделанной от руки записки к некоему месье Шармону, который должен был принять по описи товар и выплатить подателю сей бумаги кругленькую сумму во французских франках. Особые указания были даны в отношении подробно описанной короны. Ее вышеозначенному господину Шармону предписывалось определить в сейфовое хранилище одного из швейцарских банков. Имя составителя записки было не указано, но внизу под текстом стояла четко прописанная характерная подпись.

— Хорошо состряпано, а? — прищелкнув от удовольствия языком, спросил онемевшего фабриканта сыщик. — Сам Петруха Шнурок рисовал. Редкого таланта мастер! Его «катеньки»[159] даже в казначействе от настоящих отличить не могли!.. Ты, Баврин, чтобы сюжет в полной мере прочувствовать, в показаниях Косторецкого на пятую страницу взгляни, он там как раз про эту бумажку колется. Рассказывает, как ты ее собственноручно написал и Киршнеру передал в качестве пароля для твоего заграничного доверенного лица. Правда, адвокатишка утверждает, что записку они с подельниками потеряли. А я вот, не поверишь, нашел! Она при осмотре тела убиенного Киршнера обнаружилась. Если надо будет, я протокол осмотра тоже в папочку эту вложить смогу. Ты ж в этом, я надеюсь, не сомневаешься?

Баврин поднял на старорежимного сыщика ненавидящий взгляд и прошептал одними губами: «Убью суку!»

— А вот это будет с твоей стороны большой ошибкой, Баврин, — невозмутимо заметил Анатолий Витальевич. — Если со мной что-то нехорошее приключится, копии протоколов и записочка компрометирующая окажутся у твоих нервных соратников. Так что тебе, Баврин, теперь о моем здоровье и благополучии всячески печься нужно… Ну что, все понял? Вот и ладушки! Бывай, Баврин!.. За чай заплатить не забудь.

С этими словами бывший начальник Московского сыска поднялся, свистнул за собой Нерона и неспешной, слегка вальяжной походкой направился прочь из трактира, провожаемый уважительным шепотком кутивших за столами гаймеников.

Глава 37

В доме одиннадцать по Столешникову переулку публика проживала исключительно интеллигентная, все больше актеры и литераторы, но встречались и служащие новоявленных комиссий и комитетов, наплодившихся что грибы после дождя еще в феврале семнадцатого года, а к весне восемнадцатого — размножившихся вдвое. Одним из таких работников государственного управленческого аппарата, проживавшим в этом доме, был товарищ Аскольд, руководитель комитета по борьбе с религией, а также почетный член Академии рационалистических психодуховных практик и материалистического эзотеризма.

В тот день товарищ Аскольд пребывал в настроении исключительно приподнятом. Причин тому было две. Во-первых, его доклад о значении марксизма в деле борьбы индийских йогов с британским империализмом, который он должен был делать для работниц швейной фабрики имени Парижской коммуны, откладывался на неделю, поскольку из районного комиссариата пришло распоряжение заменить просветительское мероприятие митингом в поддержку бастующих портлендских докеров. Столь своевременное проявление солидарности московских швей с английскими грузчиками даровало товарищу Аскольду свободных полдня, которые он намеревался провести — и в этом состояла вторая причина его приподнятого настроения — в приятном обществе соседки. Женщина эта обладала множеством достоинств, среди которых основными были аппетитные рубенсовские формы, страсть к лихо закрученным испанским усам товарища Аскольда и муж-телеграфист, работающий посменно.

Приосанившись и мурлыча куплеты тореадора из оперы Жоржа Бизе[160], товарищ Аскольд величественной поступью триумфатора поднимался по парадной лестнице, хоть и подрастерявшей в условиях социальной справедливости былой лоск, но вполне себе еще презентабельной. Рационалистического эзотерика отделял от обители сладострастных утех последний пролет, когда ему наперерез из темноты квартирного тамбура выступила сухощавая высокая тень и повелительным жестом приказала остановиться.

От неожиданности и внезапно накативших дурных предчувствий не очень мужественное сердце товарища Аскольда провалилось в желудок, а после подпрыгнуло и затрепетало где-то в районе голосовых связок, вследствие чего обращенный им к зловещей тени вопрос прозвучал пискляво и жалко:

— Что вам от меня нужно, товарищ?

Тень шагнула на свет и материализовалась в высокого худого гражданина с каменным выражением лица и разбойничьим шрамом на виске, слегка приподнимающим уголок брови и тем самым придававшим облику незнакомца нечто мефистофельское. Злой дух во плоти приложил палец к губам и непочтительно шикнул на начальника комитета по борьбе с религией:

— Тише!

Товарищ Аскольд попятился и оглянулся, оценивая свои шансы на побег. Они оказались нулевыми. Снизу поднимался еще один лиходей, приземистый и плотный. Почетный академик глянул вверх, но и там путь к спасению был перекрыт вынырнувшим из-за поворота лестницы третьим сообщником, менее внушительным по комплекции, но очень уж угрожающе подтягивающим перчатки.

— Товарищ Аскольд, давайте пройдем в вашу квартиру и поговорим, — предложил, а точнее, приказал тип в перчатках.

— Только не шумите, — добавил приземистый. — Незачем беспокоить соседей.

Адепт теории марксистского трансцендентализма совету не внял и попытался крикнуть: «Помогите!», но едва он открыл рот, костяшки пальцев высокого ткнули его под ложечку, отчего тело товарища Аскольда утратило всякую способность удерживать себя в вертикальном положении.

Двое бандитов — тот, что нанес коварный удар, и тот, что был в перчатках, — подхватили обмякшего эзотерика под руки и поволокли вслед за своим сообщником, который прямиком направился к квартире товарища Аскольда. Вынув из кармана связку странного вида железяк, разбойник придирчиво выбрал одну из них, поковырялся ею в замочной скважине, и спустя мгновенье дверь оказалась отпертой.

Начальника комиссии по борьбе с религией втащили в гостиную и сгрузили на старый промятый диван.

Комната была неряшливой, но с претензией на шик и оригинальность: битые молью бархатные гардины на окнах, затоптанный и явно давно не чищенный полинялый персидский ковер на полу, криво развешанные по стенам портреты каких-то хмурых бородатых стариков в мантиях, соседствующие с вырезанными из газет фотографиями пролетарских вождей, и здоровенная,