Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Зачем вы приказали убить профессора Хабарова и доктора Виноградова? — спросил он почти ровно.

Горбылев развел руками.

— Этого я не приказывал. Я их даже не знал.

— А начальника московского комитета соцобеспечения?

— Его я тоже не знал.

— Хотите сказать, что не имеете отношения к убийству в собесе?

— Имею, но начальник комитета — случайная жертва.

— Кто же был целью?

— Мария Эдуардовна Броссе.

— Кто?

— Гражданка Броссе, служившая секретарем начальника московского собеса. Она была моей любовницей и слишком много обо мне знала.

Глава 36

Когда сыщики и председатель ВЧК вновь оказались в пустынном сумрачном коридоре, Дзержинский спросил, с явным трудом сдерживая гнев:

— Почему вы, гражданин Руднев, не предупредили нас раньше о возможной подмене подлинной реликвии копией?

— Что бы это изменило? — невежливо ответил вопросом на вопрос Дмитрий Николаевич.

— Мы бы попросили у немцев еще немного времени, а так, — председатель ВЧК взглянул на наручные часы, — через двенадцать минут мы должны передать венец фон Пресслеру и, если корона окажется подделкой, будем выглядеть мошенниками или дураками.

Руднев вздохнул:

— Если бы у меня была надежда найти второй венец, оттягивать момент передачи имело бы смысл, но, увы, обнаружить пропажу в ситуации глобального хаоса практически невозможно.

— Когда я дал Горбылеву приказ привлечь вас к делу, я как раз рассчитывал на то, что вы способны на невозможное.

— Феликс Эдмундович, вам грех жаловаться! — с легким оттенком высокомерия заметил старорежимный сыщик. — Я предотвратил убийство дипломата, вскрыл очаг скверны в вашем ведомстве и даже помог вам узнать имя будущего диктатора.

Железный Феликс метнул на Руднева внимательный испытующий взгляд.

— Диктатора? Большевицкий строй основывается на демократии и диктатуры вождя не приемлет.

— Любая революция сменяется диктатурой, — возразил Дмитрий Николаевич, — этому учит история. Нет лучшей среды для взращивания тирана, чем смута, террор и политическая истерия. Да вы и сами это понимаете, Феликс Эдмундович… Как вы там сказали, наставить на верный путь оступившегося товарища?.. Помяните мое слово, этот товарищ или другой такой же рано или поздно превратит создаваемое вами государство социальной справедливости в новую империю и прольет кровь множества людей, в том числе кровь своих бывших соратников. И так будет повторяться вновь и вновь, пока в основе власти лежат сила и страх, а не знания и совесть.

— Пророком себя мните? — усмехнулся глава ВЧК. — Будущее покажет, насколько вы прозорливы. Пока же давайте позаботимся о настоящем. Правильно ли я понял, вы считаете вторую корону безвозвратно потерянной?

— В вопросах краденых реликвий такая категоричность неприемлема, — менторским тоном ответил Руднев. — Существуют раритеты, найденные спустя столетия после того, как их объявляли безвозвратно утерянными.

— У меня нет в запасе столетия, — отрезал Феликс Эдмундович, — у меня есть десять минут.

— Давайте так, — предложил Руднев, — вы отдадите фон Пресслеру имеющийся в вашем распоряжении венец. Если возникнет проблема, я постараюсь ее замять. Переговорю с бароном с глазу на глаз и, возможно, смогу убедить его удовлетвориться копией.

— У вас есть в запасе какие-то убедительные аргументы?

— Нет, но надеюсь, что смогу их найти. По крайней мере, у меня на это больше шансов, чем у вас или ваших сотрудников… Уж не обижайтесь за прямоту.

Дзержинский снова изучающе взглянул на бывшего графа.

— Если вам удастся решить вопрос, советская власть будет перед вами в долгу, — отчеканил он.

— Если не возражаете, я бы взыскал этот долг сразу, — так же четко ответил Дмитрий Николаевич.

Дзержинский удивленно приподнял брови:

— Сразу?.. Что ж, воля ваша… Чего вы хотите?

— В расследовании мне тайно помогал бывший помощник начальника Московской сыскной полиции Анатолий Витальевич Терентьев, к которому советская власть по неведомой мне причине имеет какие-то претензии. Я прошу вас санкционировать прекращение преследования моего друга. Оставьте его в покое и дайте возможность уехать из России.

— Это все? — недоверчиво уточнил Дзержинский.

— Да, — твердо ответил Руднев.

— Хорошо. Обещаю, что ваш друг сможет беспрепятственно покинуть страну. Но сперва нужно закончить дело с немецким венцом.

Фон Пресслер держался с достоинством и даже несколько надменно, но по чуть скованным движениям и напряженному взгляду можно было понять, что в чекистской цитадели германский политик чувствует себя крайне неуютно. С вежливостью, соответствующей дипломатическому протоколу, он выразил понимание необходимости осуществления передачи реликвии в стенах данного учреждения, однако попросил не затягивать процедуру и предоставить ему венец Фридриха Барбароссы незамедлительно. Дзержинский, в чьем кабинете происходил сей исторический акт, приказал принести корону.

Двое бойцов внесли обитый серым коленкором ящик и поставили на стол перед бароном. Тот неспешно снял крышку, развернул атласный покров и вынул тяжелый золотой, усыпанный каменьями восьмиконечный венец с массивным крестом на пересечении двух гребней. Несколько мгновений он с благоговейным трепетом рассматривал реликвию и вдруг побледнел. Взгляд его, одновременно гневный и растерянный, метнулся по лицам стоявших перед ним людей.

— Was soll das bedeuten?[154] — осипшим от волнения голосом спросил он.

Руднев выступил вперед:

— Sprechen wir allein, Herr Freiherr,[155] — предложил он.

Фон Пресслер всмотрелся в лицо Дмитрия Николаевича. Голос был ему знаком, но лица узнать он не мог.

— Ich für Sie Wurdest angeschossen, — подсказал Дмитрий Николаевич. — Ich wäre dir dankbar, wenn du mir die gleiche Höflichkeit erweist, hören Sie mich.[156]

Немец кивнул. Дзержинский сделал знак, и все, кроме Руднева и фон Пресслера, вышли из кабинета.

— Для начала позвольте представиться, — Руднев продолжил говорить на немецком, — я граф Руднев-Салтыков-Головкин. В прошлом помогал сыскной полиции и другим подобным службам. Большевики привлекли меня к расследованию заговора, цель которого заключалась в подрыве мирных соглашений между нашими странами.

— Как я понимаю, заговор удался, — надменно ответил фон Пресслер. — Советская Россия не только не выполнила свои обязательства в отношении нашей национальной реликвии, но еще и попыталась обмануть Германию, подсунув ей… как вы это говорите по-русски?.. липу.

— Не такая уж это и липа, — заметил Руднев, забрав из рук немца корону и взвесив ее на руке. — Четыре с лишним фунта золото, рубины, изумруды, прочие каменья… А если еще учесть, что создано это ювелирное изделие было в конце восемнадцатого века, так оно и вовсе встает в один ряд с самыми знаменитыми шедеврами Карла Фаберже.

— Мы не на аукцион Кристис его собираемся выставлять! — возмутился немец. — Настоящий венец Фридриха Барбароссы имеет сакральное значение для Германской империи. Это символ ее мощи и непобедимости!

— Скажите, барон, вы правда верите, что корона древнего короля спасет вашу родину от поражения в войне?