Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

вы убедились, что венец в них не числится и, значит, его пропажу сложно обнаружить. А тут еще и директор музея умер. В общем, шанс вам выпал исключительный! И вы им воспользовались. Похитили корону, а Верховского решили довести до сумасшествия защитными ритуалами. В частности, велели ему сделать для дочери золотой талисман с изображением дерева с отсеченными молнией корнями. Потом вам, правда, пришлось поволноваться: из госхранилища пропала вторая корона, а профессор оказался арестован. Но вам опять повезло! Пропажа нашлась, и немцы признали копию оригиналом. После такого официального признания на международном уровне никакие показания Верховского не были бы приняты всерьез. Вас более не могли уличить в краже, ведь по официальной версии властей и по музейным каталогам сам ее предмет не существовал. Но теперь, гражданин Аскольд, ваше везение кончилось. Вы отдаете нам венец, или мы сдаем вас Баврину. Выбирайте.

Охватившая товарища Аскольда паника дошла до того критического предела, когда даже у самых трусливых людей страх превращается в агрессию. Взгляд его сделался бешеным. Он вскочил, стиснул кулаки и закричал срывающимся на визг голосом:

— Не отдам!

— Так мы сами заберем, — ухмыльнулся Терентьев.

Он ухватил вора за шиворот и встряхнул, как нашкодившего щенка.

— Ну?! — пророкотал бывший коллежский советник. — Где ты ее прячешь?

Отчаянный порыв оказать сопротивление в душе товарища Аскольда угас так же стремительно, как и вспыхнул. Он обвис тряпичной куклой, и только глаза его воровато забегали.

— Да неужто?! — изумился Анатолий Витальевич. — Ты что же, этакое сокровище в своем гадюшнике схоронил?

Идеолог марксизма-эзотеризма отчаянно замотал головой, но многоопытного сыщика это не убедило.

— Белецкий, будьте добры, примите повод, — попросил он.

Стальной хваткой Белецкий заломил руку товарища Аскольда так, что хрустнули суставы.

— Ну-с, начнем, — деловито заявил Терентьев, окидывая комнату придирчивым взглядом. — Чтобы спрятать венец, нужно пространство около кубического фута. Так, Дмитрий Николаевич?

Руднев подтвердил.

— Значит, либо в диване, либо в тайнике каком… — продолжал рассуждать Анатолий Витальевич, зорко следя за реакцией хозяина квартиры.

Он снял со стены несколько картин, сдернул портьеры и простучал за ними стену, потом откинул ковер и поискал пустоты под ним. Не найдя ничего примечательного, с видом заправского налетчика занес над диваном вынутую из скрытых ножен финку, однако, взглянув на Аскольда, нож убрал.

— Здесь нет, — авторитетно заявил бывалый сыщик, проведший за свою службу столько обысков, что безошибочно угадывал по лицам и более искушенных преступников, где «тепло», а где «холодно».

В спальне Анатолий Витальевич выкинул из шкафа всю одежду, опрокинул ящик с бельем, выпотрошил подушки и ободрал отслаивающийся угол обоев. Действовал он методично, но, очевидно, напоказ, сразу определив, что в спальне реликвия тоже не найдется. По опыту он знал, что дилетанты воровского дела предпочитают устраивать схроны в чуланах или кухне, и ничуть не сомневался, что академик мистических наук поступил точно так же. Однако быстрая и малоразрушительная процедура обыска виделась ему недостаточной карой для мерзавца.

— Теперь на кухню, — скомандовал бывший коллежский советник.

Белецкий потащил товарища Аскольда в указанном направлении по узкому коридору, в который выходили двери уборной и чулана. Около кладовки Терентьев велел остановиться и подергал запертую дверь.

— Ключ где? — спросил он ратоборца от атеизма.

— Не знаю… Не помню… — сбивчиво пробормотал тот.

Анатолий Витальевич впился в товарища Аскольда проницательным взглядом, понаблюдал несколько секунд, удивленно присвистнул и распахнул дверь в соседствующую с кладовкой уборную.

— В моей практике еще ни один дурак музейную редкость в ретираднике не прятал, — заявил он, нашаривая выключатель.

Вспыхнувшая под потолком желтовато тусклая лампочка едва освещала зловонную каморку, где едва-едва мог развернуться взрослый человек. Игнорируя запах и грязь, сыщик осмотрел пространство вокруг унитаза и обстучал стены. Признаков тайника не было, однако вид у товарища Аскольда был такой потерянный, что и менее искушенные в обысках Руднев и Белецкий нимало не сомневались, что реликвия спрятана именно здесь.

Анатолий Витальевич посмотрел наверх, и взгляд его наткнулся на украшенный крэпперовской[161] эмблемой чугунный сливной бачок. Терентьев дернул цепочку. За шумом обрушившейся воды отчетливо послышалось металлическое бряканье.

— Белецкий, давайте-ка вы. Вы повыше, вам сподручнее, — попросил сыщик, перехватывая окончательно сникшего начальника отдела по борьбе с религией.

Брезгливо морщась, Белецкий подтянул рукав, встал на унитаз и запустил руку в чугунную емкость.

— Das ist so eklig![162] — с отвращением пробормотал он и вынул из сливного бачка усыпанную драгоценными камнями золотую корону великого средневекового монарха.

Заключение

Долгий июньский вечер, нежившийся в серебристых сумерках, потихоньку таял, уступая место краткой и безмятежной летней ночи. Золотисто-розовая полоска неба на западе, становилась все уже, а цвет ее густел и утрачивал теплоту оттенков, словно и их остужала благостная вечерняя прохлада. И вот уж догорающая заря, даруя прощальный поцелуй уходящему дню, окрасилась нежным багрянцем, каким пылают щеки юной влюбленной девы, и, запахнувшись в сиреневую шаль, скользнула за горизонт, чтобы через несколько часов снова встретиться со своим суженым, но уже на востоке.

Все притихло и замерло. Даже ветер, казалось, задремал где-то среди густых ивовых зарослей, клонивших к водам Пахры свои гибкие зеленые ветви. Только река по-прежнему звеняще нашептывала что-то заросшим берегам да состязались друг с другом соловьи, без устали выводя затейливые переливчатые трели.

Было тихо и в большом барском доме с колоннадой и портиком, стоявшем поодаль от реки посреди одичавшего, но живописного парка. Тишина здесь была редкой благодатью, снисходившей на взрослых обитателей дома лишь после отбоя и во время уроков. Остальные часы в доме и в парке звенели задорные мальчишеские голоса семидесяти двух воспитанников школы-коммуны имени Александра Радищева, именовавшейся до декабря семнадцатого Милюковским сиротским приютом при обители Николая-Чудотворца.[163]

Пользуясь вечерней передышкой в своем нелегком преподавательском труде, Руднев и Белецкий, совсем недавно присоединившиеся к педагогическому коллективу школы-коммуны, вышли из здания бывшей усадьбы, потихоньку прошли через притихший сад и малоприметной тропинкой вышли на берег Пахры.

Когда-то давным-давно в прошлой жизни, далекой и невозвратной, словно ускользающий из памяти сон, это было их любимое место, где они часами сидели и смотрели на воду, на закат, разговаривали или молчали и думали, что в будущем все непременно будет очень хорошо, очень светло и счастливо. Теперь, пройдя долгий путь и не без потерь вернувшись к истоку, они думали о том же и так же наслаждались томной негой долгого июньского вечера. Будто ничего в их жизни не поменялось, разве что старые ивы одному из них казались меньше, чем когда-то, а второму — больше.

Дмитрий Николаевич скинул туфли, засучил брючины и, свесив ноги