Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Вы не только искусствовед, но и дипломат, а значит реалист. Так ответьте мне, а главное себе, что будет бо́льшим благом для Германии: возвращение ей исторической побрякушки или избавление от необходимости снова открывать восточный фронт.

— Я не намерен обсуждать с вами внешнеполитическую доктрину Германской империи. Я требую вернуть нам то, что большевики обязались вернуть по условиям Брестского соглашения!

— Увы, господин барон, это невозможно. Подлинник пропал. Среди царских сокровищ была обнаружена лишь эта копия, которую мы и готовы вам передать.

Фон Пресслер впился в собеседника острым оценивающим взглядом.

— Я верю вам, господин граф, — сказал он, — потому что вы подставили свою грудь под пулю, предназначенную мне, но это ничего не меняет. Разгул преступности, творящийся в России, не снимает с нее добровольно принятых на себя обязательств. Я должен привезти в Берлин и передать своему императору подлинный венец, а не копию.

— Думаете, Вильгельм сможет отличить оригинал от подделки?

— Это не важно!

— Согласен, куда важнее, сколько еще ваш кайзер продержится у власти, прежде чем вашу измученную войной страну охватит та же болезнь, что опрокинула мою родину в пучину беззакония и братоубийства. А еще важнее, сколько жизней будет брошено на алтарь войны и революции. Повторяю свой вопрос, господин барон, вы правда верите, что из-за какого-то овеянного мистическим флером куска золота сто́ит разрывать договор, значительно облегчающий положение Германии?

Немец помолчал, а потом спросил с безмерной усталостью в голосе:

— Вы понимаете, что толкаете меня на преступление?

— Я толкаю вас на подвиг, достойный рыцаря времен Фридриха Барбароссы, возможно, даже на самопожертвование. Вы можете рискнуть всем и скрыть тот факт, что переданная вам корона не является подлинной, сохранив тем самым тысячи жизней своих сограждан. Большего для Германии сейчас никто сделать не в силах. Ее поражение — вопрос времени, и никакими чудесами здесь не поможешь. Вы сейчас единственный человек, от которого зависит, начнется ли снова война между нашими странами. Я взываю не к вашему долгу, барон, а к вашей совести, к христианскому милосердию или здравому смыслу, что уж там вам ближе.

Фон Пресслер встал, отошел к окну и долго стоял спиной к собеседнику, не произнося ни единого слова.

— В дипломатических кругах бытует байка, — сказал он наконец не оборачиваясь, — о том, что граф фон Пурталес[157], вручив Сазонову[158] ноту с объявлением войны, расплакался, и Сергею Дмитриевичу пришлось отпаивать его водкой.

— Хотите водки? — участливо поинтересовался Руднев.

— Благодарю, я выпью шнапса с Мирбахом. Господин посол с нетерпением ожидает меня и реликвию. Прощайте, господин граф. Я был рад нашему знакомству, но более не желал бы с вами встречаться.

В трактире «Петухи», что одним углом выходит на Знаменку, а вторым в Ваганьковский переулок, было людно, шумно и накурено так, что воздух колыхался и плыл белесыми пластами. Публика тут гуляла разношерстная, но преимущественно сомнительная и разбитная.

На фоне всей этой честной компании довольно странно смотрелся одинокий посетитель, занимавший угловой столик напротив окна. Это был почтенного вида плотно сбитый гражданин в добротной тройке и хорошо начищенных туфлях. У ног гражданина лежал и дремал черный дог, способный потягаться размерами с теленком. Как уж почтенного посетителя пустили в заведение с такой зверюгой, было неясно, но никто из прочих гостей не смел возражать против странного соседства: очень уж уверенно держался гражданин и очень уж пресмыкался перед ним половой.

Гражданин пил чай с сушками и читал газету. Время от времени он посматривал поверх очков в сторону двери, очевидно ожидая кого-то, и бросал острые взгляды в окно и на черный ход.

Наконец тот, с кем намеревался встретиться почтенный гражданин, появился. Выглядел этот тип противоречиво: одет был скромно, ни дать ни взять пролетарий, но в лице его читалась несвойственная рабочему классу властность и хваткость.

— Здравствуй, господин коллежский советник, — ухмыльнулся противоречивый тип. — Почему сюда позвал, а не сам в условленное место пришел?

— Ты мне, Баврин, не тыкай, — невозмутимо приструнил собеседника почтенный гражданин, откладывая газету. — Позвал, значит надо. Садись, да смотри Нерону на что-нибудь не наступи, а то он тебе ногу откусит.

На скулах у Баврина заходили желваки, но он сдержался, осторожно, чтобы не потревожить собаку, выдвинул себе стул и сел.

— Что вам от меня надо, господин Терентьев? — спросил он сухо и хрустко.

Не ответив, Анатолий Витальевич сунул руку за пазуху, вынул из внутреннего кармана в несколько раз сложенный лист и протянул Баврину.

— Это гранки завтрашней передовицы «Московского листка», — объяснил он. — Такие же статьи выйдут и в других газетах.

Баврин развернул и прочел заголовок: «Посол Мирбах поблагодарил товарища Троцкого за национальную реликвию, возвращенную немецкому народу», далее шла изложенная в восторженных выражениях статья про то, как большевики исполнили просьбу германских пролетариев, в которой тем неоднократно отказывало царское правительство, и возвратили братскому немецкому народу представлявший исключительную художественную и научную ценность головной убор древнего германского вождя, ведшего непримиримую борьбу против всевозможных завоевателей и посягателей на свободу средневековой Неметчины.

Внимательно пробежав текст глазами, Баврин в сердцах процедил грязное ругательство и злобно воззрился на Анатолия Витальевича.

— Что ж вы так, ваше высокоблагородие?.. Упустили! — прошипел он.

Терентьев развел руками и философски изрек:

— Фатум!

Бывший фабрикант оскалился, словно зверь, и хищно прищурился.

— Ответ вам держать придется, ваше высокоблагородие, — зловеще процедил он. — Господа монархисты не простят…

Благодушно-вальяжное выражение враз слетело с лица сыщика. Он резко выбросил вперед руку и ухватил Баврина за ворот:

— Ты мне, паскуда, угрожать смеешь? — тихо, но страшно проговорил он. — Да таких сволочей, как ты, я за свою жизнь передавил больше, чем клопов. И тебя, Баврин, удавлю, если кобениться станешь… Не косись на дверь, дура! Твоего упыря Конькова советские сыщики приняли, едва ты сюда вошел. Так что нашей беседе никто мешать не станет.

Анатолий Витальевич разжал руку и цыкнул на вскочившего и утробно зарычавшего Нерона. Придушенный Баврин закашлялся.

— Глотни, — Терентьев подтолкнул фабриканту стакан с недопитым чаем, — и слушай, что я тебе говорить стану.

Отдышавшийся Баврин жег бывшего начальника московского сыска ненавидящим взглядом, но огрызаться не смел.

— Твоя задача, Баврин, — начал Анатолий Витальевич, — сделать так, чтобы ни меня, ни моих друзей твои роялисты хреновы, а также полоумные старьевщики и в мыслях своих дурацких тронуть не смели. Пусть имена наши забудут, словно и не знали никогда. Понял?

— Это ж отчего я тебе, легавый, услужничать стану? — скрежеща зубами, спросил фабрикант.

Терентьев желчно усмехнулся:

— Ты зубы-то побереги. Нынче в Москве половину дантистов перестреляли, а остальные на юг подались. Не сбережешь клыки, придется манную кашу деснами