Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Руднев утвердительно кивнул, но все-таки не удержался и спросил:

— Вы смогли вычислить зачинщика преступления?

Дзержинский не ответил, но по тому взгляду, который был адресован старорежимному сыщику и его напарнику, Руднев с Белецким поняли, что ответ положительный.

— Вы призовете его к ответу? — в свою очередь спросил Белецкий.

— Мы примем надлежащие меры, — сухо и уклончиво ответил Железный Феликс.

— Он понесет наказание? — настойчиво поддержал вопрос друга Дмитрий Николаевич.

По лицу Дзержинского пробежала странная тень. Несколько секунд он не то решал, стоит ли отвечать, не то подбирал слова для ответа. Наконец глава ВЧК произнес:

— Наказание подразумевает вину. Когда же речь идет о заблуждении, достаточно порицания и наставления на правильный путь сбившегося с верного курса товарища. Революция ставит перед нами непростые и неоднозначные вопросы. Ошибаться может каждый, это не преступление. Революция карает лишь за предательство.

— Alors, citoyens, il est à craindre que la révolution, comme Saturne, ne dévore successivement tous ses enfants… — процитировал обезглавленного бордоского адвоката[152] Руднев, но от дальнейшей полемики воздержался и лишь еще раз подтвердил: — Мы помним о своем обещании, Феликс Эдмундович, и не станем пытаться выяснять личность того, кто стоял за этим делом.

Дзержинский отодвинул металлическую задвижку, назвался и отпер тугой засов. За дверью стоял вооруженный винтовкой совсем еще молодой боец. Он вытянулся перед главой ВЧК в струнку и звонким мальчишеским голосом доложил об отсутствии происшествий.

Дзержинский приказал охраннику ждать снаружи и только после этого обратился к узнику:

— Товарищи хотят задать вам несколько вопросов, Горбылев. Это неофициальный допрос, но в ваших интересах не запираться.

Александр Федорович без сапог, в одной гимнастерке и галифе лежал на спине на голых нарах. Левую руку он засунул под голову, а правой водил по стене, ощупывая сколы и трещины с таким вниманием и заинтересованностью, будто был археологом, обнаружившим древние письмена.

Кроме нар, в камере не было никакой другой мебели, даже подобия стола. Тусклая лампа под самым потолком, дыра нужника в полу и смрадная духота — вот и все, что дополняло скудный интерьер каземата.

Слова бывшего начальника заставили Горбылева с явной неохотой оторваться от разглядывания стены. Он сел, спустил ноги на пол и, болезненно морщась, потер затекшую от неудобной позы шею.

— В моих интересах? — со злой насмешкой переспросил он. — Меня же все равно расстреляют.

— Вопрос, как скоро… — жестко ответил глава ВЧК, и по его тону было понятно, что благом для заключенного является скорейшее исполнение приговора, а не его откладывание.

Лицо бывшего начальника особо секретного отдела исказила гримаса глумливого сатира.

— Истинно говорю вам, — провозгласил он, поднимая руку в благословляющем жесте, — верующий в пославшего меня имеет жизнь вечную!..[153]

— Прекратите богохульствовать, Горбылев! — резко осадил чекиста Руднев.

— Я не богохульствую. Бог у каждого свой, — осклабился Александр Федорович. — У кого революция, у кого мораль, у кого деньги…

— А у вас что? — поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— У меня власть. Это единственный бог, который имеет силу и способность управлять этим грешным миром. Несложно совершить революцию, низвергнуть правителей и поставить на их место других, развенчать вековые устои и провозгласить новые. Все это под силу горстке смельчаков, одержимых наивной мечтой о всеобщем благе. А что потом? Митингами не накормить голодную ропщущую толпу, декретами не победить ощерившихся врагов, лозунгами не запустить заводы. Для всего этого нужны не идея и энтузиазм, а воля и страх, сплав которых и называется властью. Да, воля и страх! Именно они нужны большевицкой России для выживания, пусть наши вожди и говорят совсем иное. Ей нужен правитель, который понимает суть власти, который своей сильной рукой и непререкаемым авторитетом установит четкий порядок, где каждый будет выполнять определенную задачу. Где все до единого будут знать, что правильно, а что нет, а тот, кто посмеет ослушаться или сомневаться, будет наказан страшно, жестоко и неотвратимо.

— Для кандидата в такие правители и предназначался венец Фридриха Барбароссы? — спросил Дмитрий Николаевич.

— Да, — подтвердил Горбылев. — Настоящая власть требует атрибутов.

— А также мистических средоточий и оберегов?

— Если угодно, и этого тоже, — согласился Александр Федорович. — В конце концов, сама по себе природа власти — нечто сверхъестественное, непостижимое для обычных людей. Почему бы в таком случае не допустить, что истинные вожди способны черпать силу из каких-то астральных источников.

— Судя по вашему ответу, — заметил Руднев, — вы сами подобными способностями не обладаете и предпочитаете силу в более приземленных и практических формах, вроде наемного убийцы.

Горбылев перевел взгляд на Белецкого и внимательно вгляделся в строгое аскетичное лицо, будто надеялся найти в нем подсказку, которая помогла бы ответить на вопрос, не дававший ему покоя с момента ареста.

Так ничего и не высмотрев, Александр Федорович спросил:

— Кто он?

— Фридрих Карлович Белецкий, — представил своего друга Руднев, — мой напарник, в совершенстве владеющий десятком боевых искусств, а также всевозможными видами оружия. Выдать себя за наемного убийцу ему было совсем несложно, даже с учетом полученного в ходе операции ранения.

— Хотите сказать, он оказался у меня неслучайно? — искренне удивился Горбылев. — А я-то на ошибку Мартынова грешил. Браво! Вы, гражданин Белецкий, исключительно талантливый актер, даже доктора умудрились убедить в полной потере памяти… Как я понимаю, убийство барона фон Пресслера тоже спектакль?

— Разумеется, — подтвердил Руднев и в свою очередь спросил: — Зачем вы затеяли всю это историю с убийством дипломата? Почему не ограничились кражей?.. Кстати, я верно угадал способ, которым венец был изъят из хранилища?

— Да, абсолютно верно. Профессора Верховского припугнули, и он переложил реликвию из одной ячейки в другую, а Янсонс с Балыбой вынесли ее под шумок. Что касается убийства немца, то тут все несколько тоньше. Во-первых, оно бы помогло завуалировать похищение короны, которое в контексте глобального заговора смотрелось бы малозначительной деталью. Во-вторых, убийство германского дипломата легко было списать на эсеров. Они давно грозились учинить провокацию и сорвать Брестский мир. Вместе с убийством на них бы навесили и обвинение в краже реликвии. А в-третьих, служба, которая несла ответственность за жизнь дипломата и не смогла его уберечь — то есть УГРО, — полностью бы себя дискредитировала. Это была страховка на случай, если Трепалов и его легавая свора раскопает что-нибудь лишнее. Никто бы не поверил гипотезам и выводам того, кто проявил преступную халатность. Матрос сам напрашивался на роль козла отпущения: настаивал на передаче охраны немца его ведомству, с вами, с очевидным контрреволюционным элементом, спелся. Вместо тюрьмы определил вас в больницу, откуда вы благополучно сбежали…

— И когда я сбежал, вы