Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

бы, чтобы влюбиться. У неё был чудесный стиль. Позднее академический истеблишмент сочтёт лиричность доказательством недостатка методологической строгости, но тогда Элис поразило, как Магнолия умеет заставить петь самые сухие цепочки логики.

Но Магнолия была гораздо больше своих доказательств. Элис никогда прежде не видела, чтобы женщина-учёный так выступала перед публикой. О, Магнолия Крипке с волосами цвета воронова крыла и нестареющей кожей цвета сливок. Её голос был звучным, мелодичным. Себя и все свои женственные части — грудь, бёдра, изгибы — она несла с невозмутимой уверенностью. Не стеснялась выставлять красоту напоказ. Не прятала её под мешковатой одеждой и плохой осанкой, как столько других женщин. Магнолия делала себя центром внимания. Знала, что все взгляды обращены к ней — по правильным причинам или по неправильным. И завладевала этим вниманием. Всё заключалось в едва заметных движениях: как она разглаживала юбку, как перебрасывала волосы через плечо. Никто не мог отвести глаз.

Элис сидела заворожённая, ошеломлённая этим живым воплощением невозможного типа.

Она слышала о других супружеских парах в академической среде — обычно из сплетен об их близком крахе. Два профессора Йеля состояли в браке: она — специалист по классической филологии, он — логик; оба постоянно чувствовали себя несчастными, а студенты и аспиранты попадали под перекрёстный огонь их ссор. Проблема заключалась в том, что она оставила в Стэнфорде штатную должность с перспективой постоянного контракта, чтобы последовать за ним в Йель, где её наняли как супругу; перспектива её постоянного контракта зависела от его. Он был полным профессором, а ей суждено было навсегда остаться лектором. Он выпустил три сборника под своей редакцией; она опубликовала лишь несколько статей, и множились слухи, будто она не раз просила помочь ей продвинуться по службе, но муж отказывал, ссылаясь на непотизм. Предполагалось также, что он спит со своей ассистенткой — выпускницей Рэдклиффа с тёмными глазами и блестящими волосами, которая гарцевала повсюду в пёстрых шарфах и ботфортах. Все считали, что она — жена — должна с ним развестись. Но уйти от него она не могла. Если они разойдутся, университет может уволить её на следующий же день. Зачем тратить деньги на её зарплату? «Введение в трагедию» способен преподавать любой.

Йельский случай не был чем-то особенным. Услышишь одну историю — и считай, что слышала их все: скверный развод в Корнелле, замужняя ассистентка в Сорбонне. Муж был звездой. Жена преподавала студентам бакалавриата, которые не понимали, что должность лектора может означать лишь одно: недавняя сотрудница или чья-то супруга, — а потом уходила растить их детей.

Но перед Элис стояла женщина-учёный, у которой были престиж, муж и ребёнок. Поразительно, как Ник относился к Магнолии. В тот день он почти не говорил. Представил жену — эта часть их исследования целиком была её заслугой, пояснил он, — а потом ушёл со сцены. На протяжении всего доклада Элис поглядывала на него, гадая, когда обожание уступит скуке. Но Ник был совершенно ею очарован. Смеялся над каждой шуткой; одобрительно кивал всякий раз, когда она распутывала особенно сложный теоретический узел. Ни на мгновение не отводил глаз от её лица. Вот она, настоящая любовь, подумала Элис. Интересно, посмотрит ли когда-нибудь кто-то так на меня.

И, покинув сцену, Магнолия словно не вышла из роли, не превратилась из звезды в жену и мать. Она осталась такой же яркой и великолепной, как за кафедрой, а муж и сын вращались вокруг неё, точно луны. Магнолия всегда была лишь собой. Невозможным образом она была всем одновременно.

Вы были лучшей из нас, хотела сказать ей Элис. Рядом с вами всё казалось возможным. Но Магнолия была уже глубоко в воде; волны доходили до шеи, голова запрокинута, глаза закрыты, рот распахнут в выражении, слишком похожем на экстаз. Элис могла лишь смотреть с песка, как мать и сын исчезают под поверхностью.

— Скатертью дорога, — сказал Джон Градус.

Элис снова обернулась. Градус самодовольно плыл над песком. Если бы она могла встать, то обхватила бы его за плечи и поцеловала.

— Ты пришёл, — сказала она. — Почему?

— Акт благодати, — торжествующе провозгласил он. — И это был не Бог, Элис Ло. Это был я.

Она потянулась к нему, но он, подобно Магнолии, прошёл мимо неё к волнам.

— Градус?..

Он шагнул прямо в воду. Элис издала встревоженный звук, но Градус не распался. Напротив, он легко ступил на поверхность Леты. Вода замерла у него под ногами и держала, словно он был сделан из мрамора. И тут Элис увидела то, что видел Градус: на горизонте приближалась лодка. Стройная, прекрасная, её корпус был единым изогнутым росчерком яркой осенней древесины, а паруса переливались рябью шёлка. Значит, всё было правдой; значит, Тени надеялись не напрасно.

Градус побрёл дальше навстречу кораблю. Плащ распахнулся и раздулся, руки раскинулись в стороны, словно он являл себя во всей полноте.

— Джон Градус! — крикнула Элис. — Кем ты был?

Теперь этот вопрос не заставил его ощетиниться, как прежде, а лишь скользнул мимо, точно вода. Градус пожал плечами.

— Теперь — никем. — Он обернулся и взмахнул рукой. — Прощай, Элис Ло! Пусть мы больше никогда не встретимся!

— Прощай! — крикнула она. — Удачи…

Лодка подошла уже совсем близко. На носу Элис увидела фигуру — существо, целиком облачённое в белое, сияющее на тёмном горизонте так ярко, что смотреть было больно. Пришлось прищуриться. Элис различила лишь самые смутные очертания: фигура помогла Градусу подняться на борт и подала ему чашу. Градус жадно запрокинул чашу и пил, вздымая плечи. Тогда от него стали отслаиваться широкие полосы памяти. Его серость напоминала распоротое брюхо рыбы, из которого в океан вываливались все внутренности и нечистоты. В этом месиве Элис увидела мерцающие образы. Они подтверждали худшие подозрения: сплетение тел, брызги крови, тень огромного тощего вяза. Но она не стала всматриваться. Теперь это, по её мнению, уже не имело значения.

Потом Градус перестал быть Градусом и стал мерцающим сиянием — бесплотным совсем не так, как Тени. Ибо Тени были отпечатками, неотступным прошлым, а этот Дух-Не-Градус был неопределённым будущим, блистательным в своих возможностях. Дух-Не-Градус отвернулся и сел на носу лицом к обещанному берегу.

— Подожди… — Элис протянула руку в глупой надежде, что лодка заберёт и её.

Но фигура в лодке словно улыбнулась и убрала руку. Не из жестокости; лишь признавая правила, которые полагалось знать и Элис.

Лодка удалилась. В её кильватере к Элис устремилась настойчивая волна. Конечности обмякли; сопротивляться не было сил. Но эта волна не пыталась затянуть её под воду. Напротив, она упорно несла Элис к