Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

берегу, будто у воды выросли руки и она вышвыривала её прочь. Не ты, говорила она. Ещё не время. Вода бережно подталкивала Элис, пока та не оказалась на песке, свернувшись на боку, сразу за пределами досягаемости реки.

Там она и лежала — ошеломлённая, дышащая — и смотрела, как волны подбегают ровно настолько близко, чтобы поздороваться.

Наконец она заметила боль в руке.

Элис поднесла руку к лицу и с изумлением смотрела, как чёрная вода просачивается под края татуировки. Столько ночей она щипала и растирала кожу, теребила почерк профессора Граймса. Ей казалось, эти резкие белые линии не потускнеют, если только не срезать их вместе с собственной плотью. Но теперь края надписи шипели и пузырились везде, где их касалась вода. По всей коже горели маленькие химические реакции. Было больно, но не больнее спичек, обжигающих мокрые кончики пальцев. К тому же боль меркла рядом со всепоглощающим облегчением. Элис чувствовала, как из черепа исчезает напряжение; как спадает огромная тяжесть, с присутствием которой она жила так долго, что замечала её лишь теперь, когда та отпустила.

Она проверила память. Потянулась к линейному письму Б — к тому, чем никогда не пользовалась, к файлу, который разум никак не желал удалять, — и с восторгом обнаружила пустоту. Потянулась к пятьдесят второй странице «Логико-философского трактата». Не увидела её.

С опозданием Элис поняла, что у неё могут быть неприятности.

Высохнуть было невозможно. Она промокла насквозь: одежда пропиталась водой, ботинки хлюпали. Элис попыталась вытереть руки, но это казалось бессмысленным. Теперь жжение распространялось по всей открытой коже. Стоило ей пошевелиться на песке, как от неё отделялись кусочки цвета.

Восторг сменился паникой.

Она перелистывала мысли, тянулась к тому, что не могла потерять, и цеплялась за него. Я Элис Ло, я маг, и я здесь, потому что Питер Мёрдок —

О, пожалуйста, не дай мне забыть Питера.

Она пыталась удержать в уме его лицо. Элис понятия не имела, что ещё теряет, не знала, можно ли это остановить, и всё равно старалась высечь образ Питера в мозгу: непослушная шевелюра, широко распахнутые карие глаза. Непринуждённая улыбка, готовая появиться в любой миг. Она помнила сгорбленные плечи и растрёпанные волосы; как он вертел мел, как щипал себя за запястье, когда в руках не было ничего, что можно теребить. Звук его смеха. Потрескивающее электричество мыслей. Все эти воспоминания Элис сложила в маленькую коробку, заперла и удерживала на переднем плане сознания, словно могла оставить её там одной лишь силой воли. Оставьте мне Питера — позвольте стать памятником Питеру; пусть я останусь пустой оболочкой в этой пустыне, заевшей пластинкой, которая повторяет одно воспоминание, — этого будет достаточно.

Но разум уже раскалывался, и Элис не могла помешать мыслям ускользать вбок. Запертая коробка вырвалась из рук и, кувыркаясь, покатилась по песку. Воспоминания вспыхивали в последний раз, как плёнка, слетающая с катушек перед тем, как сгореть. Первыми ушли огромные пласты деталей. Обыденные повторения. Ботинки шлёпают по грязи. Темнеет небо; туман, дождь. Поворачивается ключ, щёлкает замок — изо дня в день. Ложечки в чайных чашках крутятся, звякают, ходят круг за кругом за кругом…

Потом вспыхнуло и погасло фейерверком абстрактное. Перед глазами ярко проступили целые пласты знаний. Якобсон, Лакан, Делёз, Гваттари. Что они говорили? Теперь уже никто не знал. Языки уходили. Видения словарей; огромные списки слов, которые Элис хранила и никогда не использовала. Mar sin leat, do svidaniya, auf Wiedersehen, прощайте.

В «Меноне» Платон отстаивал теорию анамнесиса — души бессмертны, знание врождённо, а обучение есть лишь процесс повторного открытия того, что было забыто. Разум удерживает знание, которое всегда находилось внутри. Когда раб учится геометрии, он не совершает открытия, а лишь припоминает то, что когда-то знал. Что же тогда Платон сказал бы об Элис? Забывала ли она сейчас лишь смутные истины, которые мешали разуму? Или забывала и всё врождённое знание?

Кем я стану, превратившись в пустой сосуд? — думала она. — Каково это — быть ничем?

Ничто, пустота, ноль — какая интересная идея. Целые философские школы стали возможны лишь благодаря признанию нуля. Мысль Элис споткнулась о популярную загадку для первокурсников — силлогизм, который повторяли так часто, что его посылки и вывод обрели ритм детского стишка.

Ничто не лучше вечного счастья.

Тост с сыром лучше, чем ничего.

Разве отсюда не следует, что тост с сыром лучше вечного счастья?

Вот было бы славно, подумала Элис. Тост с сыром здесь, на краю света.

Веки стали такими тяжёлыми. Чтобы не опускать головы, требовалось слишком много сил — впрочем, даже паника требовала слишком много сил, — поэтому Элис позволила себе целиком обмякнуть. Голова глухо упала на песок. Она ощутила лёгкое возбуждение — то тайное удовольствие от мысли о собственной гибели, которое, несмотря ни на что, никогда не исчезало полностью. Всё-таки это случилось и со мной, подумала она, хотя я боялась, что никогда не случится. Я уйду, как Крипке, и вскоре никакой меня не останется. Как же это увлекательно. Я никогда не знала, каково это — не быть. А теперь смотрите мой последний фокус: я исчезаю!

— Эй.

Что-то твёрдое ткнуло её в плечо. Элис застонала и вяло отмахнулась. Дайте мне спокойно исчезнуть.

— Вставай. Не так уж тебе и плохо.

Элис застонала настойчивее.

— Да тише ты. — Две руки подсунулись под туловище и перевернули Элис на спину. Она приоткрыла один глаз и увидела полый изгиб птичьего черепа над худым ярким лицом. Рядом сидел самодовольный кот и помахивал хвостом.

— Господи, — сказала Элспет. — Ну и вид у тебя.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Когда Элис пришла в себя, они сидели на носу «Нейрата», а берег едва заметной полосой тянулся позади. Архимед довольно устроился на коленях у Элспет. Его передние лапы были аккуратно перебинтованы, повязки завязаны точными маленькими бантиками. Элспет провела тыльной стороной указательного пальца вдоль его хребта, и кот выгнулся навстречу прикосновению, замурлыкав.

Элис выпрямилась.

— Элспет?

— Да.

— Сколько лет этому коту?

Элспет моргнула и склонила голову набок, словно эта мысль впервые пришла ей в голову. Она постучала пальцем по носу Архимеда, и тот чихнул.

— Он всё ещё пьёт из той самой миски?

— Какой миски? — Элис напрягла память. — Той штуки в саду?

— Боже мой. — Элспет рассмеялась. — Мы превратили её в Неиссякаемую флягу, чтобы не приходилось постоянно доливать воду. Она до сих пор там?

Архимед потёрся щекой о локоть Элспет, подталкивая её снова погладить его по спине. Потом вытянулся у неё поперёк