Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

поздние ночи в лаборатории, когда она моргала и видела тайный мир, — теперь он весь лежал перед ней, не в абстракции, а в чудовищной конкретности. Просто кости, которые нужно раздробить. Позвоночники, которые нужно сломать.

Если бы Элспет могла её видеть! Элис вспомнила, как та танцевала с копьём вдоль берега, и вообразила, что теперь её собственные движения столь же изящны. Это было весело! Она не просто защищалась от рубящих челюстей, она превращала бой в искусство. Клинок описывал красивейшие, изысканнейшие дуги. Однажды философ Чжуан-цзы встретил мясника, столь искусного в своём ремесле, что его лезвие никогда не тупилось: он проводил тесак сквозь пустоты, где не встречал сопротивления. Вот Путь, подумала Элис; я вижу эти пустоты. Она так чисто рассекала позвоночники, что расчленяла тварей одним ударом. Одного бедного коротышку Элис подбросила рукоятью ножа и обезглавила в воздухе, пока тот падал. Вот что, должно быть, чувствуют лесорубы. Всякий раз, когда взмахивают топором и дерево раскалывается надвое. Какое наслаждение — это осязаемое мастерство. Чистое разрушение — и сама земля трескается у тебя под руками.

Покончив с нападавшими, Элис спустилась с холма и расправилась с тварями, попавшими в ловушки. Она считала разумным действовать основательно. Крипке могли их освободить, и тогда начались бы неприятности. Но сами Крипке пока не показывались, её мишени застыли на месте, а позвоночники так легко поддавались чистому удару.

Элис почудился страх в их костях. Да, они и правда дрожали. Не могли двигать ногами, но тряслись, пригибали головы, отшатывались, во всём подражая живым существам, которые боятся кнута. Это могло бы её остановить, но поверх их голов она увидела бледное лицо Питера и клинки, скрежещущие в воздухе. Элис взмахнула ножом. Треск рассекаемых позвоночников звучал так приятно, что восторг заглушал всё остальное. Никогда прежде она не испытывала опьянения чистой энтропией. И правда, до чего же хорошо было просто заставлять всё распадаться. Хотелось, чтобы это продолжалось вечно, и Элис даже разочаровалась, осознав, что мишени закончились: нападать больше не на кого.

Элис стояла, тяжело дыша, и смотрела на пустые дюны. У её ног отделённый от тела череп цапнул её за щиколотку. Она яростно пнула его. Череп покатился, кувыркаясь вниз по холму, и замер посреди побоища.

Она уничтожила орду. Поля молчали.

— Давайте, — задыхаясь, произнесла она. Мел жёг ноздри. Перед Элис возникло безумное видение: она заживо пожирает Крипке, отрывает им головы и целиком их разгрызает. — Выходите.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД ОНИ ПОЯВИЛИСЬ — ТРИ ФИГУРЫ ВЗБИРАЛИСЬ на холм; глаза чёрные, тела закованы в доспехи из костей. Папа-медведь, мама-медведица и медвежонок вернулись из отпуска. Златовласка очень плохо вела себя в нашем доме. Златовласку надо зарезать, как свинью. На поясах висели мешки — мокрые, набитые до разрыва, подпрыгивающие при каждом движении, — а руки блестели свежей алой кровью. Кровью Питера.

Крипке на мгновение замерли, осматривая побоище.

Они посовещались. Элис хотелось услышать, что они говорят, ведь в разговоре наверняка звучали и комплименты. Умелый маг. О да, очень умелый. Наверное, училась в Оксбридже. Нужно быть осторожными.

Потом Крипке ринулись через поле.

Элис следовало понимать: её глупые заклинания едва ли их остановят. И всё же скорость, с которой они уничтожали её работу, обескураживала. Казалось, Ник Крипке даже не читал написанного. Одного взгляда на открывшийся мел ему хватало. Кровь свободной дугой вылетала из его мешка; он не глядя швырял на песок контрзаклинания и разбирал её доказательства. Ник ни разу не замедлил шага; даже парадокс белой лошади почти его не задержал, а уж тут Элис точно знала, что китайского он никогда не изучал. Теофраст и Магнолия шли следом, а защитные линии Элис одна за другой таяли.

Теофраст ненадолго остановился у двухступенчатого парадокса лжеца — ноги качались взад-вперёд, пока он по слогам проговаривал слова, — но Магнолия оттащила его в сторону и ногой смела красный песок.

Они подняли головы. Теперь они видели её на вершине холма.

Элис тоже видела их отчётливо: долговязые поджарые тела, шипастые блестящие доспехи. Верхние половины лиц скрывали костяные шлемы, а глаза, глядевшие сквозь пустые глазницы мёртвых существ, сверкали зловещим разумом. На всех трёх лицах застыла одинаковая ухмылка; тонкие губы растянулись, открыв заострённые зубы с чёрной каймой. Губы Магнолии горели яркой краснотой, алым блеском помады из универмага. Хотя Элис не представляла, где в Аду та нашла такой яркий пигмент, если только не в крови.

Первобытные — не то слово. Они не деградировали, словно семья, месяцами блуждавшая в походе; не утратили разум от отчаяния. Не напоминали и Элспет, чей собранный по кусочкам наряд был жалким кустарным искусством из обрезков хлама. Доспехи Крипке были безупречны, подогнаны с непостижимой целью. Теперь они чужие, подумала Элис. Они двигались не как люди; мыслили не как люди. Развились и приспособились к своей среде, став высшими хищниками, которых недоставало Преисподней.

Каждая клеточка тела требовала бежать. Элис пришлось заглушить инстинкты жестяным голоском рассудка. Побежишь — Градус тебя высмеет. Побежишь — лишь продлишь то, что должно случиться. Побежишь — повернёшься к зверю спиной.

Крипке остановились у подножия холма.

Они смотрели на неё целую вечность, все трое склонив головы влево под совершенно одинаковым углом. Ник и Магнолия посовещались. Затем Магнолия первой тяжело зашагала наверх, Теофраст двинулся следом.

Мысли Элис сами собой обратились к разделам благодарностей во множестве монографий. И наконец, огромная благодарность моей любящей жене, которая вела наш дом, накрывала на стол, кормила наших детей, перепечатывала все мои записи, а вдобавок придумала большую часть моих оригинальных идей. Милая, благодаря тебе наша жизнь возможна; твоя любовь меня вдохновляет.

— Вы кто такие? Научные ассистенты? — усмехнулась Элис.

Теофраст оторвался от матери и с визгом помчался вверх по холму.

Кажется, это испугало даже Магнолию: она протянула руку, пытаясь его схватить. Но Теофраст увернулся и с нечеловеческой скоростью понёсся по песку на четвереньках, рыча и повизгивая, словно волк.

Перед Элис вихрем пронеслись все невоспитанные дети, которых она когда-либо встречала. Малыши, закатывающие истерику в продуктовом магазине. Кузены, приехавшие на праздники и кричащие до алых щёк. Визгливый выводок Хелен Мюррей, за которым Элис однажды присматривала ради карманных денег. Младший мальчик навалил в штаны и сделал вид, что ничего не случилось. Старшие сёстры пронзительно хохотали, плясали вокруг него и распевали, что он воняет, а самая младшая решила, что она лев, и всё норовила впиться зубами в щиколотки Элис. Элис вспомнила, с какой радостью дети умеют всё разрушать; как бьют и ломают вещи, не задумываясь о последствиях; как в