Римская Британия - Евгений Викторович Старшов

послания городам Британии, призывая их позаботиться о себе своими силами; свои же войска он наградил деньгами» («Новая история», VI, 10, 2). С одной стороны, видим, что бунтовщики обратились за помощью к законному к императору; с другой – что он им отказал. Вряд ли в этом стоит видеть какую-то недалекую месть ограниченного человека, скорее всего – просто бессилие. А.Г. Глебов и А.В. Медведев полагают, что ко времени этого послания в Британии не осталось твердой римской власти – в противном случае это послание должно было бы быть адресовано римскому главе острова – викарию (последние должностные лица этого ранга, управлявшие диоцезом между 395 и 406 гг., – Викторин и Хрисанф). Адресатом могли выступить единственные организованные сообщества – городские магистраты и советы цивитатов (сохранение их влияния прослеживается в том, что варварские королевства Британии – Дейра, Регед, Поуис, Кент и др., в основном, создались именно в их границах). Однако Зосиму просто могло быть не до таких тонкостей, тем более что «живого текста» послания он не приводит, лишь кратко передавая его суть.

П. Сэлуэй отмечает: «(Местные землевладельцы) утратили доверие к императору, бюрократии и армии как к самой надежной гарантии сохранения их достатка и благополучия. И жестокие политические гонения в Галлии, которые учинили офицеры Гонория после смерти Константина III, никак не поддерживали этого доверия».

Другое интересное соображение Глебова касается отсутствия на острове римских монет, отчеканенных в столице после 410 г. (П. Сэлуэй и М. Адамс вообще ограничивают этот вопрос 402 г.[132], А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер – 408 г.), т. е., если б там оставалось регулярное войско и администрация, им должны были бы обеспечиваться выплаты из центрального казначейства. Довольно логично, если не принимать во внимание особого положения островитян – помнится, при Юлиане Отступнике варвары и зерно-то из Британии в Германию не пропускали, вряд ли они пропустили б на остров деньги, особенно учитывая, что в 407 г. бургунды заняли Иберийский полуостров и преизрядную часть нынешней Франции, а пираты-саксы по-прежнему владели Ла-Маншем. Резонный тогда вопрос: разве нельзя было расплачиваться старыми?.. Наконец, монеты из Силчестера опровергают положение Глебова – они датируются вплоть до 420 г., тем самым подтверждая факт, обычно игнорируемый подавляющим большинством историков или игнорируемый ими: возвращение римлян в Британию!!! В эту же «копилку» следует добавить золотые монеты Гонория и Аркадия, а также серебряный брусок с официальным штампом[133], найденные в 1777 г. у речной стены Тауэра, подтверждающие продолжение функционирования римского лондонского казначейства, упоминаемого в позднеимперских документах. Предположили, что юго-восточный сектор Лондиниума, тот, где сейчас высится Тауэр, был спешно переоборудован в цитадель «последнего отступления». Запустение одного из местных особняков датируется первой четвертью V в. Весьма интересны записи в «Англосаксонской хронике», которая ДВАЖДЫ отмечает уход римлян с острова (пер. с англ. Е.С.): «Лето Господне 409. В этот год готы штурмом взяли город Рим, и после этого римляне уже никогда не правили в Британии; и это случилось около 1110 лет после того, как он был построен. Всего же они правили в Британии 400 и 70 лет, с тех пор как Юлий Цезарь впервые обнаружил [эту] землю… (казалось бы, римлян «проводили» раз и навсегда – и вдруг! – Е.С.) Лето Господне 418. В этот год римляне собрали все сокровища, которые были в Британии, и что-то из этого зарыли в землю, так что до сих пор никто не может найти, а что-то увезли с собой в Галлию».

Р. Иглз просто сухо упоминает о пребывании римлян на острове в 417–426 гг., которое П. Сэлуэй называет единственной попыткой отвоевания Британии, датируя ее 425–429 гг. (А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер близки к датировке Иглза – 417–429 гг.). Однако, на взгляд автора данной работы, именно это позволяет объяснить слова Гильды, иначе не поддающиеся толковому изъяснению, – о том, что впоследствии ситуация на острове несколько исправилась, так что и разбойные племена затаились. С чего бы иначе? Правда, принято считать, что упоминаемый им в начале фрагмента Агиций – это знаменитый «последний римлянин», государственный и военный деятель Аэций (390–454 гг.) – победитель Аттилы на Каталаунских полях (451 г.), бывший в третий раз консулом в 446 г., однако, во-первых, это мог быть и не он (хронология уже не вписывается, в Британии уже пора высаживаться англосаксам, поэтому М. Адамс в качестве альтернативы предлагает 432 г.; кроме того, в нем видят галло-римского вельможу Эгидия, объявившего себя королем Суассона – вот только консулом он ни разу не был), а во-вторых, Гильда уже мог попутать и хронологию, как-никак, через век писал: «Стало быть, опять посылают жалостные оставшиеся письма к Агицию, римскому государственному мужу, говоря так: “Агицию, трижды консулу – стон британцев”, и, немного ниже, жалуясь: “варвары гонят нас к морю, гонит море к варварам; мы зарезаны или утоплены между этими двумя родами погибели!”» Однако никакой помощи на это они не получили.

Между тем ужасный и позорнейший голод неотступно преследовал непостоянных и колеблющихся, так что многих из них вынудил безотлагательно отдать кровавым разбойникам побежденные руки, чтобы получить хоть немножечко еды для поддержания жизни. Другие же – никак, поскольку они предпочли из самих гор, пещер и ущелий, сплетенных терновников, продолжать сопротивляться. И тогда в первый раз врагам, которые многие годы совершали разбой, нанесли поражение, веря не в человека, а в Бога, согласно тому, что сказал Филон, «необходима помощь Божия, когда прекращается помощь людская». Наглость врагов на некоторое время утихла – но, однако, не порочность наших: отступили враги от граждан, а не граждане от своих преступлений.

Причем народ этот нравами был постоянен, как и теперь, так что был нетверд при сдерживании оружия врагов, а силен был в гражданских войнах, и в несении бремени грехов, нетверд, говорю, при стремлении к миру и знаменам истины и силен в пороках и лжи.

Значит, вернулись бесстыдные ирландские бродяги домой, чтобы возвратиться спустя недолгое время. Пикты тогда – впервые и навсегда – успокоились в отдаленнейшей части острова, совершая иногда набеги и разрушения.

Во время такого перемирия у опустошенного народа зажила жестокая рана. Но эта тишь проросла еще более свирепым голодом, потому что когда прекратились опустошения, остров затопило такое изобилие всего, что никогда прежде он не упомнит такого времени, и вместе со всем этим прирастала всевозможная роскошь. Она росла, таким образом, из могущественного семени, так что в то время с полным правом можно было бы сказать: «Есть верный слух, что у вас появилось блудодеяние, и притом такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников». И не только именно этот порок, но и все, чему