За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

Она шагнула к канату, но Лёшка оказался быстрее. Он сцепил руки, как это делала Санька, подпрыгнул и, обхватив веревку ногами, медленно стал двигаться к краю обрыва. И, уже зависнув над речкой, продвинувшись вперед едва на метр, глянул вниз, на камни, на воду, что змеилась между валунами, ярко блестя на солнце… От страха вдруг перехватило дыхание, на лбу выступил холодный пот, руки-ноги вмиг сделались ватными. Лёшка почувствовал, что еще секунда – и он сорвется, – таким непослушным стало тело.

– А-а-а!.. – жалобно простонал он, чувствуя, что руки и ноги сами собой разжимаются.

Тут Женька одной рукой вцепился в канат, другой схватил Лёшку за шиворот и с силой дернул на себя, свалил на землю и протащил несколько шагов, будто щенка за ошейник. Убедившись, что Лёшка в безопасности, он сразу отошел.

Лёшка сел, обнял колени и уставился перед собой в траву. Страх постепенно отпускал, на смену ему пришел стыд. Он готов был провалиться сквозь землю, лишь бы никого сейчас не видеть.

«Лучше бы разбился! Хорошо хоть, „мамочки“ не заорал!» – зло думал он.

Между тем Санька перебралась назад. И то, что она сразу пошла к брату, а на Лёшку взглянула лишь мельком, было лучшим доказательством, что и ей стыдно за Лёшку и теперь она будет считать его трусом и слабаком.

Он рывком поднялся. Если бы он сейчас был дома, в Москве, то быстро ушел бы отсюда и больше никогда не общался бы с этими людьми – в городе это просто. Но здесь бежать было некуда, и он так и остался стоять, пытаясь – безуспешно, впрочем, – напустить на себя наплевательский вид.

А Саньке на самом деле было очень стыдно. Только не за Лёшку, а за себя. «Тоже мне, дура какая, расхвасталась!..» – злилась она.

Она потому и подошла сначала к брату, что знала: он если не словами, то взглядом даст понять, что она хвастливая идиотка. Ей-то хорошо, она тут каждое лето, и не всегда так бодренько лазила туда-назад, а училась этому уйму времени и сначала трусила как ненормальная, и вообще… А тут – нетренированный человек, который, может, никогда в жизни ничего подобного не делал! А если бы он сорвался?.. Ей очень хотелось, чтобы брат и даже Лёшка ее обругали сейчас, она это заслужила, – но Лёшка молчал, и вид у него был совсем потерянный. И Женька тоже ругаться не стал, лишь глянул хмуро и едва заметно покачал головой.

Лёшка, уловив это движение, решил, что так брат и сестра без лишних слов вынесли ему приговор. «Ну и пусть! Подумаешь! Плевать!» – разозлился он. А вслух сказал:

– Ну что? Поедем обратно?

– Поехали, – сразу отозвалась Санька.

По тому, как она быстро откликнулась, Лёшка еще сильнее убедился, что ей за него стыдно.

Молча вернулись к мотоциклу. На обратном пути Санька всё еще испытывала неловкость за себя и уже не лихачила, а вела «ижуху» осторожно и бережно, притормаживая на поворотах и медленно набирая скорость. И в этом Лёшка опять разглядел брезгливое к себе отношение.

«Действительно, как еще можно труса везти? Только так – аккуратненько, чтобы в штаны не наложил…» – И он совсем затосковал.

Дома уже был отец, он привез с собой щенка лайки. Назвал его Лютый – в честь будущих великих охотничьих достижений. Щенок еще плохо держался на лапах, но был любопытным – носился по всему дому, заваливаясь на поворотах. У него был пушистый мягкий мех, от переносицы тянулась нежная белая полоса, голова, спина и уши были серые, а на боках, словно солнечные зайчики, лежали белые пятна. А глаза у Лютого были небесно-голубые, удивленные. Он ненадолго отвлек Лёшку от мрачных мыслей. Но когда Лёшка вытаскивал перепуганного Лютого из погреба (бабушка открыла крышку, чтобы достать к ужину банку соленых огурцов), то опять загрустил – вот и Женька так же тащил его за загривок.

Лишь новость, что завтра с утра они с отцом вдвоем уйдут на «дачку», немного его утешила: в ближайшие два дня не надо будет встречаться с ребятами.

Глава восьмая

И опять он промаялся до утра почти без сна, но уже не из-за комаров. Обиднее всего, что Санька ему очень понравилась, да и он ей, кажется, тоже, а теперь всё, не будет такая смелая девчонка дружить с трусом.

Утром ему выдали новый камуфляжный костюм – куртку и штаны в маскировочных пятнах, такого же цвета шляпу с москитной сеткой, как у Женьки. Костюм был впору, и теперь Лёшка понял, зачем отец спрашивал в письме его размер.

Вышли пораньше, по утреннему холодку. Всю дорогу шагали молча, иногда только перебрасываясь короткими репликами. Отец двигался впереди уверенным скорым шагом, выбирая едва заметные тропинки – пу́тики, как их здесь называли. Лёшка сначала запыхался – не мог попасть в этот стремительный ритм, но потом выровнял дыхание и приспособился к движению. От быстрой ходьбы настроение вроде исправилось, но скоро опять стали наползать воспоминания о вчерашнем. Лёшка злился на себя, что вспоминает, но отогнать неприятные мысли никак не получалось, картинка так и стояла перед глазами – как он болтается на канате, зависнув беспомощно над обрывом, и как потом Женька тащит его за шиворот по земле. Женька, который младше на целый год! А в это время его сестра, красивая девчонка, смотрит на них и стыдится его, Лёшки!

Но тяжелее всего было вспоминать, как он закричал – жалобно, униженно, тоненьким голоском. «Как будто блеял!» – зло подумал Лёшка. Захотелось сразу, как только вернутся с «дачки», покидать вещи в рюкзак и уехать из поселка, чтобы больше никогда сюда не возвращаться, забыть случившееся.

Но он понимал, что так не получится. Всё же придется им увидеться – не отсиживаться же дома с бабушкой до отъезда.

Шли уже больше пяти часов. Солнце всё сильнее припекало, теперь даже в тени было жарко. От молчаливой ходьбы, от того, что всё вокруг было одинаковым – высокие сосны, разлапистые ели и лиственницы, густой кустарник, редкие крохотные полянки, заросшие травой, подъемы и спуски один за другим, – от всего этого Лёшка начал утомляться, ноги заплетались, пот стекал по спине, от густого, влажного, горячего, тяжелого воздуха кружилась голова. Хотелось спрятаться в тени под деревом, напиться воды, вытянуть, расслабить ноги и так посидеть хоть немного, но отец всё шел, и по его уверенному шагу