За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

Такое состояние умиротворения Лёшка за свои четырнадцать лет испытывал, кажется, впервые, и теперь прислушивался к нему, не понимая, что с ним такое происходит, но это непонимание не было неприятным.

Потянуло дымом – это отец растопил печку. Лёшка, уловив вкусный запах, встрепенулся, и, будто ожидая этого движения, зашумели птицы, мягко подул ветер, солнечные зайчики запрыгали по воде. Лёшка поднялся, пошел к избушке.

Вечером они разожгли костер на берегу, наловили («надергали», как отец сказал) рыбы, сварили уху. Солнце ушло за сопку, и сразу стало темно, но уже с другого края неба поднималась луна, освещая верхушки деревьев. Разгорались звезды. Лёшка наелся до отвала и лежал у костра – глядел на огонь, на воду, где отражались звезды, слушал, как потрескивают дрова, смотрел, как взлетают и исчезают в небе искры.

Отец расспрашивал о школе, о том, куда Лёшка собирается поступать после окончания. Лёшка отвечал обстоятельно и сам себе нравился – такой взвешенной и неспешной была его речь. Но вот отец заговорил о другом.

– Ты не спрашиваешь, почему я от вас уехал, – сказал он.

– Мама говорит, что тебе у нас было всё чужое, – отозвался Лёшка.

– Верно, – согласился отец. Помолчал. – Для меня здесь всё настоящее: охота, рыбалка, тайга. – Он мягко надавил на слово «здесь». – И сам я здесь тоже настоящий. А для мамы всё настоящее в городе. А у нас всё чужое.

Лёшка кивнул – почти такими же словами мама объяснила причину развода.

– Я только с вами себя нормально чувствовал. А стоило выйти из дома, то будто у хозяев переночевать попросился и задержался непонятно насколько. – Отец пошевелил костер палкой. Огонь взметнулся, рассыпался искрами. – Тяжело это. Понимаешь?

Лёшка солидно кивнул – он понимал, но смутно.

Отец вдруг хохотнул, весело посмотрел на сына:

– Я первое время у вас по солнцу ориентировался, как здесь. Так дорогу запоминал. Из подъезда выйду и смотрю, в какой оно стороне. Ага. Это, значит, запад. А к метро, значит, на юго-восток идти надо.

– Прикалываешься! – не поверил Лёшка.

– Честно! – усмехнулся отец. – Мы когда в Новосибирске застряли, в аэропорту… ну, когда только познакомились, то оба как в гостях с мамой были. А когда я к маме приехал, потом она ко мне, поняли – нет, не приживемся. Знаешь, когда я понял, что нельзя ее сюда увозить? Если бы я настоял, мама бы поехала со мной, уверен. Потом бы терпела, мучилась. Но ради того, чтобы сын с отцом рос, осталась бы…

– Когда понял? – спросил Лёшка.

Ему было хорошо от этого разговора. Отец говорил с ним! И не просто говорил, а говорил как с абсолютно взрослым человеком. Такой серьезный, доверительный мужской разговор. Он больше не жалел, что приехал в такую даль. Даже несмотря на канатку.

– Мама меня на концерт к себе позвала… Не знаю, что играли… Да я музыку и не слушал особо, я не разбираюсь. Всё на нее смотрел, на выражение лица. Вот тогда и понял: нельзя ей уезжать, – продолжал отец.

Лёшка опять не очень врубился, но уточнять не стал.

Мягко дунул от озерка ветер, костер снова заметался, дымом заволокло глаза. Лёшка сел, взял веточку, стал подталкивать в костер выскочивший под ноги уголек.

– Ты в детстве мне сказки рассказывал, – начал Лёшка. – Помнишь? И всегда они начинались одинаково: «За горами, за лесами…» Фишка у тебя такая была, пап. Так начинать…

– Фишка – это в смысле? – спросил отец.

– Ну… это прикол такой…

– Прикол? – Отец улыбнулся. – Ну, может, и прикол… Не помню, Лёш.

– А я помню. Про собаку, – сказал Лёшка. – Она мне очень нравилась. Вот только, о чем была, не запомнил. Знаю точно, что про собаку.

– Совсем не помню, – покачал головой отец. – Давай-ка на боковую. Устал я что-то. – Он тяжело поднялся и поморщился.

– Чего ты? – спросил Лёшка. – Болит что-то?

– Так… ерунда… пройдет! – отмахнулся отец. – Ночью гроза будет.

– Гроза? – Лёшка посмотрел на чистое, безоблачное сейчас небо.

– Ты кверху бошку не задирай. У меня поточнее барометр имеется. – Отец похлопал себя по пояснице.

Они затушили костер, собрали вещи, вернулись в избушку.

Засыпая, Лёшка думал, что отец начинал рассказывать много историй, но ни одну не довел до конца – хоть про эту Найду, которую медведь задрал, хоть про таежную версту, или вот сказка, которую отец рассказывал в детстве… Может быть, потому она не запомнилась, что в ней был только зачин, а продолжения не было? Это было похоже на концерт, который Лёшка слушал в прошлом году в джазовом клубе. Сначала пианист начинал тему, потом замолкал, и эту же тему, разрабатывая по-своему, подхватывал гитарист, затем контрабасист, саксофонист. Вот и отец, как тот пианист в клубе, начинал «играть» тему, но потом останавливался… Вдруг неприятно кольнула мысль, что и семью отец так же начал и не закончил – уехал. Но думать об этом больше не хотелось. Он решил завтра уговорить отца рассказать хотя бы о том, как погибла Найда.

Вдруг отец забормотал что-то во сне, затих, потом застонал. Этот стон вновь напомнил Лёшке о канатке и о собственном унижении.

«Всё! Достало меня! – подумал Лёшка. – Вернемся, пойду к ребятам, скажу – везите меня опять на канатку. И тогда уж точно перелезу. Сдохну, но перелезу!»

Решив так, он сразу успокоился и скоро уснул.

Глава девятая

Ночью сквозь сон он слышал, как гремит гром, тревожно шумят деревья, как колотит по крыше дождь. К утру лить перестало, только с тихим плеском падали с крыши капли в заполненную водой бочку, что стояла у стены избушки, да пела неподалеку птица: запоет – замолкнет, опять запоет – вновь притихнет. Лёшка свесился с верхнего яруса. Внизу было пусто, но уже потрескивали дрова в буржуйке – отец, пока он спал, разжег огонь.

– Ы-ы-ы-ы-ы… – вдруг услышал он сдавленный стон.

Прислушался. Но стон не повторялся, лишь по-прежнему безмятежно пела птица. Лёшка спустился на пол, обулся, вышел из избушки. Отец лежал у поленницы на боку, притянув ноги к подбородку, неестественно подогнув под себя левую руку. Рядом валялся колун, на широком пне, где отец колол дрова, стоял массивный чурбак.

– Пап! – крикнул Лёшка, подбегая к отцу. – Ты чего, пап?

Отец с трудом пошевелился.

– Ы-ы-ы-ы… – опять застонал он сквозь зубы. – Лёх… плохо… спина… – Был он очень бледен. –