Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

передать глубину чувств, вины, облегчения, стыда и любви. Бездна никуда не исчезла; они не навели над ней мост, лишь помахали друг другу с противоположных краёв. Может быть, параллельные прямые встречались в бесконечности. Может быть. Им предстояло сказать ещё столько всего — и, о чудо, теперь была целая жизнь, чтобы придумать, как это сказать. Но Элис решила, что извинения, принесённые и принятые, — неплохое начало.

Питер опустил глаза на деревце.

— Что это?

Она просияла.

— Наш билет домой.

— Диалетейя! — Он потянулся, и Элис передала растение ему. Лепестки протянулись к его лицу; сияние Питера в тот миг стало прекраснейшим зрелищем в её жизни. — Она чудесна!

— Правда ведь? — Элис повернулась к царю Яме. — Мой владыка, я готова торговаться.

Он жестом велел им подойти. Держась за руки, Элис и Питер приблизились к трону.

— Каковы ваши требования? — спросил царь Яма.

— Во-первых, путь обратно наверх, — сказала Элис.

— Во-первых?

— Во-вторых, мы хотим вернуть отданные годы жизни. — Элис крепче прижала Диалетейю. — Мы ужасно провели время, не получили того, за чем пришли, и, по-моему, нам полагается вернуть уплаченное.

Царь Яма на мгновение умолк. Прочитать его лицо Элис не могла.

— Ты считаешь, — медленно произнёс он, — что Ад должен вернуть тебе уплаченное.

— Элис, — пробормотал Питер.

— Просто мне кажется, что я оказала вам услугу. — В Элис всё ещё бурлило возбуждение. Попытаться стоило; ей казалось, что попробовать стоит вообще всё на свете. — Я избавила вас от нескольких вредителей. Понимаю, в масштабе вечности несколько лет с Граймсом и Крипке для вас — лишь одно мгновение. Но тогда и возвращение нам отданных лет должно быть пустяком. По-моему, это честная сделка. А по-вашему?

Владыка Ада сидел молча.

Рот царя Ямы скрывали усы. Элис видела лишь густые сведённые брови и пристальный свирепый взгляд, знакомый по всем изображениям детства, но никогда не могла понять, смеётся он или хмурится.

В юности её родители молились царю Яме перед вступительными экзаменами. Но зачем, спрашивала Элис; какое отношение Преисподняя имеет к поступлению в университет? Царь Яма ненавидит коррупцию, объясняли они. Он доброжелательный чиновник. Суров к обманщикам, но вознаграждает усердие. Бояться его нечего.

Наконец царь Яма заговорил:

— Знаешь, вы, маги, верите в самые забавные вещи. Считаете, что заклинания действуют, потому что вы обманули мир. Думаете, будто настолько умны, что сумели обвести правила вокруг пальца, а мир так растерялся, что ему остаётся лишь исполнить ваши приказы. Вы не понимаете: природа знает, что вы лжёте. Вы чертите свои маленькие круги, а мы уступаем и делаем вид — как родители делают вид, будто верят лжи своих малышей. — Он поскрёб подбородок. — Но мы, божества, снисходительны. Мы и правда любим развлечься.

Элис осмелилась надеяться.

— Значит, мы вас развлекли, владыка?

— Наблюдать за вами определённо стоило.

Он подумал ещё немного. Наконец объявил:

— Я верну вам половину лет, отданных за путешествие. Остальное считайте платой за усвоенный урок.

Элис открыла рот, чтобы возразить, но Питер потянул её за руку.

— Думаю, это очень справедливо, владыка.

— Ладно, — проворчала она. — Раз большего вы предложить не можете.

— Ты довольна?

— Да, царь Яма.

Он протянул руку.

Элис поднялась по ступеням к трону, крепко прижимая Диалетейю к груди.

Он протянул ладонь. Элис отдала растение. Царь Яма поднял Диалетейю, закрыл глаза и прижал её к себе. Лепестки деревца вспыхнули ослепительным серебром, цветом звёздного света, а затем дерево вошло в грудь владыки Ямы. По тёмному телу волной пробежало яркое мерцание — миллион созвездий вспыхнул из небытия. Царь Яма выдохнул, и звёздный свет померк. Такие ещё найдутся, подумала Элис. Ничто не существует без противоречий.

— Итак. — Царь Яма сжал посох. — Отправим вас домой.

ПЕРЕД НИМИ ВОЗНИКЛА ЛЕСТНИЦА и с шумом быстрого ручья стала РАЗВОРАЧИВАТЬСЯ СПИРАЛЬЮ наружу. Она уходила всё выше и выше, пока конец не скрылся из виду, — игла, пронзившая мир. Держась за руки, Элис и Питер подошли к первой ступени.

— Идите, — сказал владыка Яма. — И ни в коем случае не оглядывайтесь.

— Правда? — спросила Элис.

— Я пошутил, — сказал владыка Яма. — Оглядывайтесь сколько захотите. Идите.

Они начали подниматься. С каждым шагом Элис становилось всё легче. Каждый шаг приближал её к настоящей жизни, к свежему воздуху, сочившемуся сверху. Воздуху, который был на вкус как воздух — сладкому, свежему, питательному, совсем не похожему на спёртое ничто мёртвых земель. Неужели воздух всегда был таким вкусным? Пока они шли, нижние ступени исчезали одна за другой, пока Элис и Питер не оказались высоко в пустоте. Но её это не тревожило: Элис не упадёт. Напротив, когда ступени исчезали из-под поднимающихся пяток, она странным образом чувствовала, что лестница ей вообще не требовалась: та была лишь эвристическим приёмом, поскольку сразу взлететь — слишком большой скачок. Никогда прежде Элис не ступала так уверенно. Она не боялась сбиться с пути. Взобравшись наверх, человек должен отбросить лестницу, писал Витгенштейн; тогда он увидит мир правильно.

Поднимались они так быстро. Вскоре владыка Яма и его двор стали крошечными, как кукольный домик. Элис оглянулась через плечо, и владыка Ада взмахнул рукой на прощание. Через несколько минут они поднялись так высоко над Восемью кругами, что Элис увидела под собой весь Ад: башни Гордыни, пустыни Алчности. И Мятежную цитадель во всей её вызывающей ярости — обитатели, заточённые в Аду собственного творения. Элис не испытывала неприязни к Гертруде, только неизбывную жалость. Гертруда считала своё убежище огромным, но с высоты Элис видела: Цитадель — лишь уродливое пятно на неизмеримом пейзаже. Кукольный домик, до боли тщательно воспроизведённый в мельчайших подробностях. А Гертруда думала, будто переделала мир.

— Ты в порядке? — спросил Питер.

— О да, — ответила она. — Просто вспоминаю.

Она постояла ещё немного, задерживая взгляд на кругах. Постаралась как можно лучше запечатлеть их в памяти. Потом отвернулась и продолжила подниматься.

Элис надеялась, что вернётся очень нескоро. Надеялась, что, когда после долгих лет мук и волнений она всё-таки вернётся, эти тусклые пески принесут ей утешение.

— Интересно, найдём ли мы теперь работу, — сказал Питер. — Раз уж степень не получим.

— Можно написать об Аде, — сказала Элис. — Пусть это и будет диссертацией.

— Нам вообще кто-нибудь поверит? Доказательств нет.

— Я твоё доказательство.

— Ты пристрастна.

— Неправда.

— Правда. Ты в меня влюблена.

— Тише, — сказала Элис, краснея. — Нельзя вот так всем рассказывать.

Ох, но всё это не имело значения. Научный мир не имел значения. Возможно, они успеют сменить темы диссертаций, собрать новые комиссии и кое-как пробиться на работу; возможно, не успеют. Но ничто из этого не имело значения, потому что впереди всё ещё лежало