Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

на первый взгляд можно было принять за строительный материал, привезенный для бетонной отмостки вокруг дома или для фундамента, но только не в качестве сырья для изготовления мозаичных картин.

Коробков поднял серую глыбу и, убрав с нее налет пыли, определил, что это офиокальцит. Лежали в этой куче и знакомые ему красные граниты, и мелкозернистые розоватые песчаники, и обрезки нефрита и чароита.

– В моем понимании камень, будь то даже самый лучший рубин или сапфир, – это что-то неодушевленное. Стоят экспонаты, словно немые, а подойдешь к ним поближе и присмотришься, они как будто оживают. Вот как, например, в нашем музее. Помнишь, какие там были классные образцы? Одна только хрустальная друза, которую ты привез с Барсука, чего стоит!

Солнечный свет скользнул по спилу агата, который тот полил водой, и у агата заиграли концентрические кольца. Золотистые, коричневатые, бесцветные, серые – они враз ожили. От этого было такое впечатление, что в них вдохнули жизнь.

– Необработанный камень, можно сказать, что-то дикое и неприрученное, а когда камень распилишь и отшлифуешь, он раскрывается и начинает играть. То есть показывает свою истинную душу, скрытую от постороннего глаза. Конечно, посетителям музея об этом лучше не говорить, – добавил Борис, – потому что не все готовы воспринимать такую информацию. В поле или даже в лаборатории, когда камень держишь в руках, он имеет одну ценность, а в готовом изделии он уже становится жемчужиной. Это можно сравнить с алмазом: нанесешь на него грани, и он превращается в бриллиант, сверкая яркими лучами. Ценность камня заключается в том, что он украшает нашу жизнь. Но многие часто не замечают прекрасного и выбрасывают камни. А я в меру своих сил и возможностей стал использовать камни для поделок.

Коробков неожиданно засмеялся. Ничего более потешного он не ожидал услышать от Кузьмина. Если бы тот никогда не занимался обработкой цветных камней, можно было бы ему простить такую белиберду.

– Нового ты не сказал. Вспомни, как в нашей мастерской мы делали сувениры из разных камней. Только мы их не продавали, как сейчас.

Только сейчас до Бориса дошел смысл несуразицы, которую он произнес.

– Я хотел сказать, что стал применять любые камни для мозаики. Конечно, из камней во все времена изготавливали орудия труда и оружие, украшения и различные талисманы и символики. А что касается продажи своих изделий, то следует сказать, тогда было другое время. За свой труд мы получали зарплату, поэтому нам не приходилось думать о хлебе насущном. А сейчас, когда изделия из камня – твой основной источник дохода, ты просто должен на них зарабатывать, иначе рискуешь умереть с голода.

Когда они вошли внутрь, Коробков пришел в неописуемый восторг. На всех стенах были развешаны картины из камня. Были на них сцены, взятые из жизни дальневосточной природы: полосатый уссурийский тигр и черный гималайский медведь с белым передником на груди, и поджидающий добычу старый орлан. На побережье океана стояли неприступные скалы с нагромождением диких камней. Такой красоты он никогда не видел, тем более что картины были собраны из разных камней.

– Борис, я просто восхищен твоими работами. Это что-то невероятное, это выше моего понимания. Как тебе удалось создать такое чудо? Скажи, в чем секрет твоей мозаики?

Наступило секундное замешательство. В этот момент перед глазами Бориса предстало все, что было связано с мозаикой. И современный подрезной станок Ганса с тонкими пилами, и его первые наброски картин, и первый восторг случайного зрителя от его готовой работы, и возникшие проблемы. Все это осталось позади. И он вдруг почувствовал себя мастером.

– На этот вопрос невозможно ответить. Когда я смотрю на камень, вначале он кажется мне загадкой, скрывающей какую-то тайну. Мне хочется ее разгадать и рассказать об этом людям, чтобы они увидели то, что вижу я, и проникли в его душу, так сказать, почувствовали его теплоту. Любой камень, к которому я прикасаюсь, требует, чтобы я дал ему дорогу к человеческим сердцам.

Коробков спросил, есть ли у него кроме горного хрусталя какой-нибудь еще любимый камень. Будь то горная порода или минерал с какими-то физическими свойствами или эстетическими особенностями, по которым он их выделяет среди других.

– Иван Леонидович, ты же понимаешь, что все камни по-своему уникальны. И когда знаешь о них все, будь то редкий минерал или распространенная горная порода, то сказать, что больше всех я люблю горный хрусталь, не поворачивается язык. Хотя это именно так. Но здесь совсем другое. Когда люди задают тебе такой вопрос, они подразумевают мозаику. В каждом камне скрыта природная красота, и, чтобы ее увидеть, надо не только напрячь свое воображение и органы чувств, но и изрядно потрудиться. Вот, например, смотри, самый невзрачный серый мрамор в сообществе с другими может заиграть. В мозаике разные камни складываются в единое целое, и в этой совокупности, или, точнее, единстве, происходит метаморфоза: камни оживают, создавая картину. Я ее сотворил благодаря воображению и в первую очередь – имея этот благодатный материал.

Коробков потрогал разноцветную мозаику, на которой был показан осенний пейзаж, и провел по ней рукой. Пальцы заскользили, как по гладкому стеклу, не встретив ни одной неровности.

– М-да, идеальная шлифовка и полировка, и ни единого зазора. Поделись секретом, как тебе удается совместить друг с другом криволинейные поверхности пластин, чтобы не было видно шва. Я же знаю, что самое трудоемкое занятие – подгонка. Камень, в отличие от другого материала, не пластичен.

Подгонку каменных пластин он освоил еще тогда, когда делал шахматную доску в камнерезной мастерской Коробкова. Но там пластины они были квадратными, и тем не менее приходилось их подгонять.

– Когда я выпиливаю «фанеру», то совмещаю две пластинки и смотрю на просвет: плотно ли они прилегают. Для этого отмечаю, где они плохо стыкуются, и, если есть зазор, подпиливаю на подрезном станке с тонкими алмазными кругами или подтачиваю на алмазной планшайбе. Обычно такую операцию я выполняю до десяти раз.

Коробков понимал, что для этого надо постоянно стоять у станка и пришлифовывать стыки на пластинках. Будто угадав его мысли, Борис сказал:

– Если бы я только стоял у станка! А то вначале пластины надо примерить и после этого можно идти к станку. Потом несколько раз приходится повторять то же самое. Это очень трудоемкая работа, но без точной подгонки деталей не получится приличной флорентийской мозаики. Как видишь, все очень просто.

«Ну да, – усмехнулся про себя Коробков. – Если бы было так просто, то и я бы освоил мозаику, а то дальше кабошонов не продвинулся».

Борис подошел