Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

но все они происходят из более позднего времени [ГВНП. № 37, 40]. Рассматриваемые же относятся к начальному этапу становления дипломатических формул и актовых формуляров как для Руси, так и для Германии. Поэтому затруднительно делать выводы о значении документа на основе его оформления[640]. Как бы то ни было, очевидно, что грамоты были связаны с переговорным процессом 1268/69 г., и в начале XIV в., когда с одного из этих документов (латинского) была сделана копия, он воспринимался как имеющий юридическую силу[641]. естна копия латинской грамоты, воспринимались современниками как имеющие юри тики и осле осады Дерпта осенью 1262 г. _

Надо полагать, часть бумаг из комплекса, который везли с собой из Новгорода весной 1269 г. немецкие послы, была утрачена. Это, прежде всего, сам мирный договор.

Исследователи, датируя осаду Пскова 1269 г., нередко весь переговорный процесс относили к зиме 1269/70 г. А к рассмотрению подключали еще один документ, сохранившийся с тех времен. Это грамота князя Ярослава Ярославича рижанам о свободном пути для гостей по «Менгу-Темирову слову» [ГВНП. № 30].

Хан Менгу-Тимур утвердился на троне Золотой Орды весной 1267 г. после бурной смуты, разразившейся со смертью хана Берке в 1266 г.[642] Менгу-Тимур был язычником и постарался вернуть систему отношений со своими подданными к нормам из завещания Чингисхана. От его времени сохранился первый ярлык, дарованный ханом русскому митрополиту Кириллу[643]. Летописи отзывались на воцарение Менгу-Тимура благожелательно: «и умре царь Беркай, и Руси ослаба бысть отъ насильа бесерменска» [ТЛ. С. 403].

В целом период правления этого хана знаменовал собой становление партнерских отношений Руси с монголами. В этом ключе можно рассматривать и грамоту рижанам. Великий князь Ярослав не раз будет пользоваться монгольской поддержкой для разрешения внутренних и внешних проблем. На зиму 1268 г. он привлек монголов к подготовке похода на Ревель, а в следующем году попытался с их помощью решить свой спор с новгородцами. Хорошкевич считала, что, дабы склонить русских к соглашению, немцы обратились непосредственно к хану Менгу-Тимуру [Хорошкевич 1965. С. 231]. Контакты с золотоордынской столицей предполагались в то время, когда туда был отправлен тысяцкий Ратибор после изгнания из Новгорода Ярослава. Завершая один из конфликтов с новгородцами, князь подписал с ними новое докончание, в котором имеется следующая фраза:

«А гости нашему гостити по Суждальскои земли безъ рубежа, по цесареве грамоте» [ГВНП. С. 13 № 3].

Считается, что здесь упомянута грамота Менгу-Тимура о свободном пути для рижских купцов[644]. Однако это события уже следующего 1269 г., когда мир с немцами подписан. Скорее всего, ситуация была обратной. Рижане как сторона в переговорах 1268/69 г. не участвовали. Позднее они, напуганные угрозой монгольского вторжения, ставшего реальной перспективой при подготовке похода на Ревель зимой 1268/69 г., запросили у Ярослава специальную – «успокоительную» – грамоту, которая могла обеспечить им проезд по русским землям без опасения быть задержанными ордынскими властями[645]. Для Риги это был прежде всего «зимний путь» в Новгород – сухопутный маршрут через Псков. Скорее всего, в узкие рамки переговорного процесса 1268/69 г. (ноябрь 1268 – март 1269 г.) невозможно уложить привлечение к нему монгольского хана.

* * *

Назарова датирует осаду Пскова 1269 г., а потому разъясняет причину, по которой немцы пошли на мир, не только монгольской угрозой, но также их разгромом в битве у Карузена (16 февраля 1270 г.) [Назарова 2002. С. 38; Назарова 2002б. С. 604]. Однако думается, что у великого князя Ярослава было немало информаторов в Литве, и если бы он знал о подготовке литовского вторжения в Ливонию, то присоединился бы к нему. Совместная литовско-русско-монгольская кампания против Ливонии – если такое представить – могла изменить ход истории. События развивались более буднично. Монголы в Ливонию так и не пришли.

Скорее всего, русско-немецкий мир был заключен уже к марту 1269 г. Его составляющие определяются летописным указанием «Норовы всеи отступаемся» и упоминанием в письме магистра Отто в Любек, что мир под Псковом был заключен «на тех же условиях, что и во времена магистра Волквина и епископа Альберта». Судя по всему, это предполагало отказ немцев от претензий на области восточнее Нарвы, а также, возможно, возврат Пскову его прав на сбор дани в Латгалии (в Талаве и Адзеле)[646]. Кроме того, к миру прилагалось торговое соглашение, регламентирующее практику пребывания иностранных купцов в Новгороде.

Мир 1269 г. стал самым длительным за историю русско-немецкого противостояния в Прибалтике. Вплоть до 1298 г. у нас нет указаний на попытки пересмотреть его положения. Да и позднее они признавались действенными. Даже торговый договор оставался неизменным вплоть до 1338 г., а позднее только дополнялся[647]. Можно сказать, что борьба за Прибалтику к 1269 г. завершилась, сферы влияния сторон были определены и закреплены юридически.

Заключение

Обзор событий русско-немецкого противостояния в Прибалтике XII–XIII вв. позволяет сделать заключение о довольно плохой разработанности этого вопроса в отечественной литературе. Особо контрастным такой вывод становится на фоне многочисленных работ, посвященных деятельности Александра Невского. Своей преувеличенной сверх меры значимостью эта личность заслоняет в глазах исследователей реальные конфликты на западной границе Руси. Яркие акты Невской битвы и Ледового побоища, сакрализованные уже ближайшими потомками, затмили все происходившее в регионе в течение столетия, монополизировав внимание школьной и институтской программ. Нет никакого сомнения, что такое положение дел требует коррекции. Попытка сделать шаг в сторону изменения подобного отношения сделана в этой книге, но это, конечно, лишь первый шаг.

Прежде всего необходимо внимательно рассмотреть событие и уже потом оценивать его историческую значимость. Невская битва действительно прервала удачно начавшийся шведский поход, целью которого было утверждение контроля в устье Невы. Закрепившись на Ижоре, интервенты вполне могли претендовать на повторение случившегося за 40 лет до того в устье Даугавы. Строительство на Неве «второй Риги» – даже экология в этих местах сопоставима (болота, песок) – должно было поставить Новгород в непростые условия и навсегда перекрыть торговые пути к Волховской столице. Для выхода из положения пришлось бы прилагать совершенно иные по масштабам усилия. Никак нельзя принижать значение Невской битвы для Руси. Особую важность она имела для становления личности самого Александра Невского, для формированиия его как полководца и политика, разместившись в символическом ряду, предвещавшем позднейшие противостояния. Именно это значение в полной мере отразилось в Житии святого князя и признано потомками. Однако, спустившись на формально-исторический уровень, мы вынуждены говорить о том, что непосредственно победа на Неве не имела заметного резонанса, например, для событий в той же Ливонии. Никаких свидетельств о ней на Западе просто нет. И в Риге, и в Ревеле о случившемся, судя по всему, узнали нескоро. Даже шведские источники не оставили воспоминаний о том нападении. И ссылка на скудность сведений по шведской истории