Срочное донесение - Иван Максимович Ваганов

первому домику, попросил кусок хлеба. Поблагодарив заплаканную женщину, направился ко второму подворью, от второго — к третьему. Так под видом сироты-побирушки прошел все село. Подметил, сколько в нем пушек и танков, не забыл сосчитать и солдатские кухни.

Из Орловки Ваня пошел в Березовку мимо деревни со смешным названием Оглоблино. Оглоблино было до отказа набито танками и автомашинами. А в березовом колочке, что вплотную подступил к крайним домикам, Ваня насчитал тридцать шесть пушек.

Из Оглоблино в Андреевку было две дороги: длинная — летником и короткая — зимником, через затерянную в лесных дебрях Медведку. Ваня выбрал короткий путь.

День уже клонился к вечеру, и он решил не задерживаться. Свернул в переулок, миновал огороды и вышел на окраину села. Осталось сделать еще шагов двести, а там и зимник. Сердце мальчика переполнено радостью. Еще бы, в каждом уголке прифронтовой деревни побывал, все, что в ней делается, заприметил. Ни один танк, ни одна пушка не ускользнули от его глаза. Есть что генералу рассказать. Ваня довольно улыбнулся, ускорил шаг и тут же услышал громкий крик:

— Хальт!

Мальчик вздрогнул, остановился. Перед ним вырос гитлеровец со знакомой эмблемой на рукаве — череп и скрещенные кости.

— Партизанен? — фашист вскинул автомат.

Ваня похолодел, ноги у него стали ватными, подкосились. И вдруг его схватила за шиворот чья-то сильная рука, приподняла и поволокла от фашиста, то и дело встряхивая.

— Цурюк! Партизанен, ком, ком, ком! — орал гитлеровец.

Тащивший Ваню человек остановился, посмотрел на фашиста и покачал головой.

— Да какой он, прости господи, партизан. Просто беспутный парнишка. Шатун, неслух. Носится день-деньской. Я вот ему такого партизана задам, век не забудет. Вот, вот тебе! — На спину мальчика посыпались удары. Но почему-то Ване нисколечко не больно. А дядька все сильнее размахивает рукой.

Гитлеровец опустил автомат. Минуту, а может, и две молча и удивленно смотрел, как бородатый человек тузит парнишку, потом махнул рукой.

— Гут, гут! Малшик ушит над. Дисциплин над. Порядка над, гут.

— Я вот ему такого гуда дам, на всю жизнь запомнит, — звучал над Ваниным ухом хрипловатый старческий голос.

МИР НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ

Так Ваня очутился в маленькой уютной ограде. Плечистый, бородатый старик захлопнул калитку, выпустил его из рук и уж без подделки, а самым настоящим образом шлепнул по затылку.

— Герой… За такое геройство вожжами бы тебя впору. Да разве кто так делает? Ходишь по улицам, высматриваешь, что где. Ты думаешь, немец дурак? Нет, он тоже себе на уме, он, немец-то, не хуже нас, а иной раз и куда лучше разбирается, что к чему. Моли бога, что не поймали. А то болтался бы на веревке. В Ключовке вон двух таких же героев повесили. Фашист не смотрит, большой ты или маленький. Раз в лес идешь, стало быть партизан. А раз партизан, то голову в петлю — и разговор короток. А ты разгуливаешь — и горя мало. Тоже мне разведчик, горе луковое! — Дед опять шлепнул Ваню по затылку.

Ваня чуть-чуть скосил глаза на ворчливого деда. Кто он? Враг или свой? Может, добрым прикидывается, чтобы выпытать, кто я, и сказать немцам. Нет уж, дудки, не выпытаешь. Вскинув на старика удивленный взгляд, Ваня торопливо заговорил.

— Да вы что, дедушка, никакой я не разведчик. Вот честно. Я из Яковлевки в Андреевку иду. Бабушка у меня там живет. Вот к ней и иду.

— Хватит представляться, я тебя насквозь вижу, — цыкнул дед.

— Я не представляюсь, а правду говорю. Вот честно, — Ваня прижал ладони к груди. — К бабушке я иду. Яковлевку немцы почти всю сожгли. От Заречного конца совсем ничего не осталось. А наша изба на горушке стояла, против самого правления колхоза. К нам в огород бомба трахнула, избу разворотило, а маму, — Ваня захныкал, — и сестренку разорвало. Сестренку нашли, а маму… — Ваня всхлипнул. — Вот я и пошел к бабушке. А вы говорите — разведчик.

— Постой, парень, постой! Да ведь на горушке супротив правления Миколай Уваров, кузнец, жил. Доводилось мне у него бывать. А вот, — дед с ног до головы осмотрел Ваню, — тебя что-то не приметил. Дочурку Кузнецову помню. Этакая шустрая, белоголовая. А тебя, — дед развел руками, — не припомню.

Ваня, словно не слышал замечания деда, продолжал:

— Папанька — дядей Колей его звали — на войну ушел. Мамку немцы забили. Всех они у нас в Заречье забили. Ка-ак налетели самолеты и давай бомбить. Ни одной избы не осталось, как есть все спалили.

— Смотри-ка, а вот нас бог миловал. Скот и в амбарах все забрали, а так вроде бы ничего не сделали, — сказал дед и опять пристально посмотрел на Ваню. — А ты, парень, правду говоришь, что кузнец твой отец? По обличью ты вроде бы не похож на него.

— Да уж будет тебе мучить ребенка. Пристал, как смола. Будто не видишь, как малец убивается. А ты привязался. Будто о бонбах ничего не слыхал и о пожарах. Да они, окаянные, немцы-то, чем только нас не бьют. Но дождутся, соберется весь народ да и поддаст им, окаянным.

Ваня обернулся на ласковый певучий голос. Прямо перед ним стояла седенькая старушка и внимательно смотрела на него. Потом она погладила его по голове и спросила:

— Ты что это, на ночь глядючи, в лес пошел? Чай, мир-то не без добрых людей. На ночь любой приютит и накормит. Разве не знал, что всех, кто за огороды выходит, немец расстреливает? Да и на дворе дождь собирается. Вон какой холодный ветер с севера потянул, а ты в лес. Пойдем в избу, нечего тут стоять, — старушка взяла Ваню за руку.

В избе было тепло, уютно. Малорослая, подвижная старушка в один миг стянула с Вани рваную фуфайку и засуетилась у умывальника.

— Давай умойся — и за стол. Грязи-то на тебе эвон сколько. Да и проголодался небось. И ты, старик, садись заодно. Я давно уже тебя поджидаю: видишь, стол-то накрыт. Налью вот борща, кушайте.

Дед молча сел за стол. Широкой ладонью разгладил бороду, потом подвинул к Ване тарелку, ломоть хлеба, подал ложку.

— Ешь парень, да не сердись, что я тебе допрос учинил. Время-то ныне какое, сам знаешь. Остро, ох и остро русскому человеку надо глаз держать. Вот я и пытал тебя.

— Да уж ладно, старик, хватит. Дай парню спокойно поесть, — старушка опять погладила Ванины взлохмаченные волосы. — Ешь, родимый.

— А я что говорю. Ешь парень, да так, чтобы за ушами пищало, — старик впервые улыбнулся. От его широкой