Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

приятельниц – раздевальщиц трупов из Каркассона, конечно, находилось здесь, но для них необходимость распорядиться мертвым человеческим телом, после того как душа покинула окровавленную оболочку, была ремеслом, особым таинством и превосходным средством к существованию. Гораздо меньше мы приветствовали появление мародеров, которые пришли на поле битвы вовсе не ради того, чтобы обрядить трупы и привести их в порядок, пусть и рассовывая по карманам все, что попадется по пути, в качестве непременного и справедливого вознаграждения, а с тем, чтобы просто-напросто очистить мертвые тела от ценных вещей, зачастую отрубая при этом унизанные кольцами пальцы, вырывая серьги из ушей, а затем сваливая покойников в смердящую кучу – весьма тягостное зрелище для родственников ограбленных, особенно если те еще не успели окончательно испустить дух.

Но и такие люди показались просто ангелами небесными по сравнению с теми, кто двигался за ними следом – работающими на аптекарей анатомами, расчленителями трупов, лишающими воинов разных частей тела ради выгоды своих хозяев, этих отвратительных пиявок, сбывающих девицам любовное зелье, приготовленное из растертых в порошок мужских яичек, или якобы приносящие счастье кошелечки, изящно украшенные зубами благородных рыцарей. Истины ради заметим, что подобный кошелек лишь побуждает бросаться на его владелицу всех проходящих мимо собак, а случись ей проглотить изрядную дозу порошка из яичек, и она, вместо того чтобы получить власть над мужчинами, становится легкой добычей для каждого встречного коробейника, и это длится до тех пор, пока ее наконец не приведет в чувство понос, достаточно частый при теплом климате, или не образумят густо высыпавшие на теле прыщи.

Расчленители трупов предпочитают действовать тайно, торопливо кромсая трупы в тенистых местах или орудуя ночью, при свете фонаря и свечи, часто в компании священников и ведьм, очищающих место от призраков. После сражения окрестности Мюре, с обширными садами и многочисленными канавами, стали прямо-таки идеальным местом для анатомов, тем более что сбывать добычу можно было в соседней Тулузе.

Конечно, можно относиться к этим шарлатанам как к настоящим лекарям – я и сама, бывало, жевала яички, приближая появление Фантома, но только бычьи, а не человеческие. Эти «белые хлеба», как мы их называем, настоящее лакомство, если поджарить их с яйцами, предварительно обваляв в сухарях.

Но что вы скажете о тех, кто копается во внутренностях трупа, извлекая камни из его мочевого, желчного пузыря и почек с тем, чтобы, отполировав, торговать ими как ювелирными изделиями – подобные взращенные в теле человека жемчужины пользуются спросом у богатых замужних горожанок, особенно если к ним прилагается родословная прежнего владельца. Да и что тут скажешь? Подобные стервятники встречались здесь в изобилии. Они с любопытством ковырялись в трупах ножами, очень напоминающими инструменты, используемые палачами, когда им нужно как следует разукрасить человека – к счастью, мне не слишком часто приходилось наблюдать подобное зрелище.

Жиббю разогнал многих из них при помощи стрел с тупым наконечником, попадая стервятникам в человеческом обличье в то место, где задница соединяется с думающими частями тела. После такого попадания они приседали с диким воем, вцепившись себе в колени и хлопая плащом. Очень скоро за Мюре закрепилась слава заколдованного места, то и дело оглашаемого ужасными стонами и воплями, и это в первую очередь следует поставить в заслугу Жиббю с его обернутыми войлоком стрелами.

Внесла свою лепту также и предрасположенность трупов, оставленных под палящими лучами солнца, к рычанию. Я лишь однажды слышала звуки, которые изрыгает ужасное приспособление, именуемое волынкой, но, уверяю вас, во время лунных приливов труп, заключенный в тесные доспехи после испанского завтрака, способен достаточно точно их имитировать.

Пока мы разыскивали тело Железноликого среди лежащих элегантными рядами пахучих покойников (убеждая себя с помощью ароматных шариков, что от них смердит не намного хуже, чем при жизни), Мамли принялась всхлипывать. Увидев, что это не произвело на нас ни малейшего впечатления, она заревела уже в полный голос, обильно поливая свою грудь, если не все поле, слезами скорби.

– Ах, эти храбрые ребята, – причитала она, – эти бедные испанские всадники в чистых рубахах и ржавых латах…

При этих словах и мы пробормотали нечто сочувственное. Печальная правда заключается в том, что хотя кольчуга и великолепное изобретение, но если вы не будете обращаться с ней как с ковром, ежедневно выколачивая о ближайшую стену, через пару дней она покроется коростой, словно осеннее дерево.

Но не об этом вела сейчас речь ля Мамлон.

– Когда я смотрю на такое количество маркизов – кажется, так они себя называют, – на всех этих бесчисленных донов и грандов, съехавшихся со всех концов Арагона, когда вижу, как они лежат здесь мертвые, то думаю о том, что, быть может, некоторые из них оказались настолько несчастны, что умерли, так и не успев испытать экстаза в моих объятиях.

– Исключено, – утешил ее Жиббю. – Я допускаю, что одного-двух коней действительно миновало это счастье, но что касается дееспособных мужчин, готов поклясться, ты обладала каждым из них.

В этот момент на поле повеяло такой прохладой, словно туча с градом зависла у нас над головами. Я пребывала в смятенных чувствах и приписала это ощущение соседству с ля Мамлон: коль скоро великая потаскуха пышет жаром в минуты блаженства, то вполне вероятно, что она способна обдать холодом, испытав обиду, и слова Горбуна показались было мне неоправданно жестокими, учитывая любовь Мамли к животным.

Но я ошибалась. Подлинная причина наступившей прохлады заставила меня содрогнуться. Я увидела плащ, ярко алеющий над сточными канавами, который перемещался скачками, словно летучая мышь, погнавшаяся за мухами. Раймон де Брусе всегда вызывал у меня испуг, независимо от того, появлялся он во плоти или как-либо иначе. Сегодня он предстал перед нами во плоти, поскольку по земле стелилась его тень. Странно, что, паря по воздуху в этом алом плаще, он напоминал мне существ темной окраски, таких, как летучая мышь, грач или коршун с черным подбрюшьем. В те моменты, когда он обладал тенью, вы видели именно эту тень, именно она обволакивала вас, завораживая не меньше, чем кольца, мерцающие вокруг его глаз. Отсутствие же тени приводило вас в еще больший трепет, поскольку казалось, будто вы уже окутаны ею и проваливаетесь в недра его головы.

Он находился здесь с участниками малого шабаша, людьми, в последний раз виденными мною в медвежьем или волчьем обличье, и дикими бестиями, ряженными в людей, но легко узнаваемыми после девяти лун пристального изучения и той ужасной ночи всеобщего неистовства.

Эти столь непохожие на мужчин манекены, эти лишенные всякой женственности женщины тоже терзали трупы, вырывая сердца,