Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Ферблан вновь появился перед нами, теперь уже одетый в железо. Железный человек прихрамывал, хотя и был наполовину королем. Он подошел к моей лошади, и милый Нано испуганно заржал, хотя хорошо знал его.

Он взялся за одну ногу, с трудом вставил ее в стремя, и Нано не тронулся с места, пока он это делал. А потом этот калека вскарабкался Нано на спину, хотя силы уже почти покинули его.

Он не попрощался со мной. Он не мог говорить и с трудом держался в седле. Бедняга Нано оказался достаточно крепок, чтобы, сопя и всхрапывая, понуро зашагать прочь. Но доспехи его седока выглядели наполовину пустыми, как это и было на самом деле. Они по-прежнему посверкивали, храня наложенное на них заклятие.

Я наблюдала за их спуском с горы, словно провожая взглядом падающую звезду.

Теперь Собачья Шкура появился из пламени. Колдун завершил свои приготовления. Он не произнес ни заклинания, ни магической формулы Тайных. Но Собачья Шкура был не только могущественным колдуном, но и великолепным аптекарем, и во время моего заточения в хибаре показал, что хорошо знает те фокусы, что ведьмы проделывают с травами и растертыми в порошок камнями. Я догадалась, что он приготовил для нас самый обыкновенный яд или ту слабую отраву, которой пользуются развратники, чтобы склонить девственницу к любовным утехам.

Он налил это гнусное пойло в три металлических сосуда, причем все три – на ножках, будь то чаша или кубок.

– Вам нет никакой необходимости пить, – предупредила я Жиббю и Гийометт.

– Выпьем и даже не дрогнем, – пробурчал Горбун.

Гийометт разыгрывала из себя немую, как будто они снова выдумали какой-то дурацкий план.

Со мной была лишь моя молитва, но никак не мой Фантом. Я ощущала его присутствие где-то в темноте, совсем рядом, но Фантому нужен был более густой мрак, хотя в душе моей никогда не было темнее, чем сейчас.

Де Брусе знал, что удерживало меня возле него. Данная мною клятва и любовь к Железноликому.

И прежде, чем предложить чашу, несущую для меня погибель, он решил насладиться моим страхом.

– Когда ты выпьешь это, – произнес он, улыбаясь, – тебе откажут твои члены, ты лишишься воли и ощущений. Лишь боль останется, и она будет великолепна. – Он поднес чашу ближе и сказал: – С первым глотком – я ведь знаю, что ты без колебаний выполнишь наш уговор, – так вот, с первым глотком ты увидишь меня в одном из моих самых отвратительных обличий. Я стану Бароном Цербером и, воплотившись в Безликую Собаку в моем Ритуале низшей ступени, лишу тебя девственности. Ты потеряешь ее в муках и будешь приносима в жертву мною и моими прислужниками до тех пор, пока боль не станет твоим единственным воспоминанием.

Он поднес чашу к моему рту, и я почувствовала на губах влагу.

– Я уже продал твое тело крестоносцам, и они сожгут его. А душа твоя принадлежит мне. Лишь язык твой останется для христианского погребения. Пусть тогда занимается себе пророчествами, сколько ему влезет.

Пока он держал мою чашу, я видела лишь его. Потом я приняла чашу из его рук, и тогда она стала для меня всем. Я выпила без колебаний, как он и предсказывал. Я не цедила напиток по глоточку. Пока я пила, кромка чаши превратилась в огненный кратер, а ее содержимое – в озерную гладь, медленно кренящуюся в мою сторону, словно зеркало, приподнимающееся от земли. И появившийся в этом зеркале маг был облачен не в черные, а в красные, сотканные из огня одежды. Позади я рассмотрела его людей, не только участников шабаша, людей-волков и медведей, но также иерархов магии, дожидавшихся его. Я видела бешеных магов, обитающих между звездами, и темных магов из Преисподней.

Теперь, когда я умирала, он согнал сюда всех сопутствующих мне мертвецов. Здесь были жители Ле-Бура, Ле-Кастелляра, Сен-Мартен-Лаланда и Мюре. Среди них попадались люди без глаз, без конечностей, с откушенными языками, люди, выпотрошенные анатомами, с чудовищными ранами на теле. Здесь были те, кого прикончила я, и те, кого ослепил де Монфор. Люди, распятые крестоносцами, стояли передо мной, все еще держа на себе сучья, к которым их пригвоздили.

Здесь был Мерден, с головой, утыканной стрелами, и оголенными чреслами. Он по очереди пронзал матушку и Одноглазку и, когда они протестующе вскрикивали, лишь смеялся в ответ.

– Слишком молодая – это то, что мне надо, – произнес он со смешком, показывая рукой в железной перчатке на жителей Безье в ярких огненных одеждах, из которых одни стали головешками, а другие – призраками.

Барон Цербер Собачья Шкура оттолкнул Ублюдка и прильнул ко мне обнаженным, исполненным неги телом, расписанным иероглифами и оккультными знаками, и с возбужденным членом.

– Я дал тебе эликсир, – ликовал он, – теперь дам еще и вот это.

Он все теснее прижимался ко мне, а я обнаружила, что не могу сдвинуться с места, словно прикованная к темноте невидимыми цепями. – А теперь дам еще кое-что. – Он приник ртом к моему уху и спросил: – Тебе приходилось слышать вой совокупляющихся кошек? Без женских страданий невозможно зарождение жизни.

Я чувствовала, как руки его задирают мои одежды. Я по-прежнему была в короткой кольчуге, и ему пришлось вернуться к алтарю за ножом, чтобы перерезать ремни.

В этот момент я поняла, что он любит меня как мужчина, или, вернее, вожделеет меня как мужчина, и что весь его ритуал в эту ночь затеян лишь для того, чтобы поднести мне ослабляющее зелье. Несмотря на все его бахвальство, он возьмет меня как мужчина и прикончит как убийца.

Он рассек пряжки у меня на плече и прижался ко мне обнаженными чреслами. Он был так же нелеп, как любой нелюбимый мужчина, но при этом огромен и полон мужской силы, и в каком-то незамерзшем уголке моего разума промелькнула мысль о святой Урсуле и ее девственницах, и я помолилась о том, чтобы Господь покарал его.

И вдруг Собачью Шкуру остановил крик и другой звук, раздавшийся следом, который я не слышала уже целый год. Мертвенно-холодный, он все-таки показался таким прекрасным, словно лесные нимфы взывали ко мне.

Но лесные нимфы взывали не ко мне. Или не только ко мне. Обернувшись, Собачья Шкура увидел нагую женщину, стоящую внутри его очерченного солью треугольника. Она что-то насвистывала ему на деревянной дудочке.

– Я заклинаю тебя! – воскликнул он, но опоздал со своими заклинаниями. Она уже переступила соляную черту.

– Ты не знаешь моего имени, – сказала женщина.

Он знал ее как Немого, как