Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

у подножия Алариха в своих никак не выветривающихся из памяти фантазиях, вызывающих новый прилив желания, а вслед за всем этим раздался такой горячий шепот, в котором его «да» перемежались с моими «нет», что Гийометт сердито пробурчала:

– Если вам не терпится поспорить друг с другом, делайте это с закрытыми ртами.

Совет ее можно признать великолепным, если только не принимать во внимание, что он, как и прочие хорошие вещи, тут же ставит женщину в невыгодное положение.

Приняв мое молчание за выражение согласия, Бертран, или Жиббю, или мой безгорбый Горбун – я использовала все три имени, принялся трясти меня как грушу, найдя, наконец, куда поместить свое острие. Меня охватила радость, столь же сильная, как та, которую я прежде ощущала во сне, однако на сей раз, из-за жара и смущения, вызванного необходимостью делить с кем-то свое ложе, я подметила некоторые подробности, ускользавшие от меня в росяной прохладе и в темном омуте сновидений. Гийометт со вздохом повернулась ко мне спиной, когда тело мое подверглось любовному вливанию свернувшегося молока и внезапно стало источать резкий запах щавеля. Меня одарили тем, что бык дает, а корова получает от него, и если накануне я еще и оставалась девственницей, то теперь уж определенно перестала ею быть.

В результате я оказалась перед проблемой, упоминание о которой вы можете счесть за грубость. Как оставить моего возлюбленного в одиночестве хотя бы на один момент на этой общей кровати, если физиологические потребности вынудят меня присесть в углу? Хуже того, поскольку подруга моя, Гийометт, о которой мы с такой легкостью забыли, лишь притворялась, будто она дремлет, лежа в пене возле меня, то как сохранить достаточно бдительности, чтобы воспрепятствовать моему наезднику спешиться с неподобающей стороны?

О если бы все жизненные проблемы были столь тривиальны! Я была начеку лишь вполовину, когда послышался шум, издаваемый всадниками.

На двор к кузнецу постоянно приводят лошадей, но только не по глухим тропам, пролегающим у подножия Черной Горы. К тому же вряд ли кому-то вздумается делать это далеко за полночь и вдвадцатером.

Я попыталась выпрыгнуть из кровати. Но не смогла, придавленная весом своего возлюбленного, явно предпочитавшего меня своей подушке. Как говаривала матушка: «От всего этого добра не жди». Так оно и случилось. Вслед за цоканьем копыт раздался лязг извлекаемых из ножен мечей.

Гийометт уже была на ногах и теперь в темноте пыталась натянуть тетиву на лук. Бертран же проявил некоторую медлительность, став еще одним мужчиной, испорченным любовью. Вместо того чтобы прикалывать нежданных визитеров друг к другу попарно, заставляя одного упираться лопатками в ключицы другого, пока они поднимались по лестнице, он позволил вошедшим схватить себя, запутавшись в широченных штанах, называемых северянами «garguesues» в тех случаях, если они вообще удосуживаются упомянуть этот предмет своей одежды.

Гийометт подстрелила двоих парней, напавших на нас, но не нанизав на одну стрелу, а пробив двумя меткими выстрелами их трахеи.

Они истекали пузырящейся пеной, не желая умирать слишком скоро. Зрелище это весьма огорчило их товарищей. К тому моменту Бертран наконец справился со штанинами и натянул тетиву на луке. Посчитав его виновником случившегося, оставшиеся в живых бросились на него, собираясь снести голову и затем растоптать, оставив от него лишь мокрое место.

Я уже схватилась за меч, однако Гийометт, совершенно раздетая, имела при себе лишь кинжал. Пользуясь тем, что оказалось под рукой, мы сделали все возможное, защищая Бертрана, и выдерживали натиск нападавших в течение минуты или даже больше, основательно забрызгав кровью стены и кровать. В результате у него появилось несколько порезов на губах и синяки под глазами. Я заметила по паре того и другого и на физиономии Гийометт, у меня же один глаз заплыл и ничего не видел.

К этому времени сопротивление наше было окончательно сломлено, и нас, полуголых, поволокли вниз по лестнице из комнаты над большой кузницей, в свое время служившей кладовой, а еще раньше – хлевом для овец, где мы расположились было на ночлег. В кузнице мы обнаружили кузнеца, ожидавшего нас в обществе Амори де Монфора и Ги де Сореза, местного барона, чей замок стоял довольно близко от Ревеля. Кузнец, оказывается, оставив нас в доме, поскакал к Сорезу. Сорез вначале повел своих людей в Сессак, видимо, претендуя на вознаграждение, а Амори отправился в путь, взяв с собой для большей численности кое-кого из людей своего дяди, Бушара де Марли. Они также прихватили с собой местного епископа.

– Я располагаю грамотами, предписывающими арестовать вас, – напомнил нам Амори де Монфор. – Они скреплены печатью, на которой отчетливо начертан смертный приговор. Я мог бы повесить вас прямо сейчас. Или сжечь завтра. Однако все сочли бы подобную участь для вас слишком счастливой.

– Эти мерзавцы – наши, – вступил в разговор Ги де Сорез, – и должны пройти через столь неприятную процедуру, как епископский суд.

– Как видите, христианство, слава Богу, еще не окончательно почило на Юге. По всему Лангедоку встречаются подобные дворяне…

– Более стремящиеся к золоту, нежели к Богу, – перебила я. – Я тоже христианка, но не из тех, что способны предать друзей за мешочек серебра из рук де Монфора.

– Я тоже часто ею становлюсь, – заверила Гийометт, – поскольку исправно посещаю воскресные и праздничные мессы.

Лишь Бертран, лежащий в беспамятстве у наших ног, не произнес ни слова.

– А этого Горбуна тоже ожидает награда, – заметил Ги де Сорез, – не важно, мертв он или только лишился чувств. Закуйте его в кандалы. И остальных тоже.

Кузнец направился к стене, за несколькими цепями.

– Я бы предпочел допросить женщин без посторонних, – сказал епископ, не в силах оторвать взгляд от Гийометт, на которой не было ничего, кроме пояса с кинжалом.

– Я знаю вас, Жак Пероль, – сказала Гийометт. – Вам уже приходилось допрашивать меня, имея в своем ведении приход в Монтаньяке. Тогда вы из меня буквально душу вытрясли. И сейчас вряд ли найдете что-то новое.

Замечание ее вызвало смех у людей де Монфора, но прозвучало оно уже после того, как кузнец опутал ее четырехконечной цепью.

– Я – дочь Транкавелей, – заявила я. – И нравится вам это или нет, де Сорез, но не в вашей власти и не во власти епископского суда решать мою участь.

– Это сущая правда, Перроннель с Гор, я не настолько влиятелен, – ответил Жак Пероль, одновременно притягивая к себе Гийометт с помощью цепи, обвившей ее руки и ноги. – Однако я обладаю достаточным весом, чтобы преследовать незаконнорожденную дегенератку, плод греховных утех, каковой ты и являешься.

– Я дочь своей матери, – возразила я, –