Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

надежно приделанное к туловищу моего Фантома. Фантом присутствовал здесь во плоти, но он находился за пределами моего сна. Или за пределами воздействия той силы, что заключало в себе зелье Собачьей Шкуры.

А затем я испытала настоящее потрясение, правда, быстро прошедшее под воздействием дурмана. Ладонь, соединяющаяся с плотью моего Фантома, на самом деле принадлежала этому чудовищу Горбуну, который оказался вовсе не чудовищем, хотя я и считала его таковым на протяжении минувших четырех лет, – по крайней мере в тот момент, когда так весьма бойко орудовал у меня между ног, он мне таковым не показался. Я совершенно уверилась, что Жиббю и есть мой мужчина, или, по крайней мере, мой сон. Если причиной тому стало зелье Собачьей Шкуры – что ж, вино делает с человеком то же самое. Коль скоро своим проклятием обрек меня на любовь к этому великолепному скоту, то не следует забывать, что это скот, помогавший мне постичь жизнь и не раз мне ее спасавший.

Я отшвырнула плащ Собачьей Шкуры и переползла на ложе Жиббю, которому смертоносные стрелы придавали какой-то горьковатый привкус. Он поцеловал меня, и я не почувствовала его бороды. Я обхватила его плечи, стараясь не дотрагиваться до горба, а он прикоснулся ко мне именно так, как и следовало в такой ситуации. Как он обычно делал это в моих снах. Как делал это Мерден во время лунного прилива, пока трое друзей не вызволили меня, но теперь все это совершалось с любовью.

Удивительно, как много можно разглядеть при свете звезд, и как мало тех вещей, которые вам действительно необходимо видеть. Многое при этом совершается на ощупь, по чистому наитию.

Пока все это происходило, голос Жиббю претерпел изменения. Утратив свою обычную грубоватость, он зазвучал теперь почти нежно. Я была склонна приписать это собственному искаженному восприятию действительности или даже выпавшей в изобилии росе.

Как говорила матушка: «Мужчины – совсем не то, что мальчики, они способны нанести немалый вред». А потому после нескольких движений туда-обратно, я, обвивая руками его шею, попросила нацелиться куда-нибудь еще. До этого момента он оставался необычайно послушен. Но теперь мне пришлось проявить все свою непреклонность.

Он выполнил мою просьбу, и теперь я видела только его нос, провалившийся, словно у привидения. Глаза его сияли, будто две звезды.

Роса выпала такая густая, что воздух наполнился брызгами и небо заволокло туманом. Ночь подступала все ближе. Сознаюсь, что теперь нас уже ничто не сдерживало; когда-то любовь должна случиться, и она так же часто подстерегает вас в стоге сена, как и на пуховой перине.

Доводилось ли вам когда-нибудь в ясную ночь, лежа, разглядывать звезды? До чего же они кажутся далекими – по ним не выстрелишь из лука, до них не доплюнешь. А там, где уже нет звезд, простирается Прозрачность, или Замерзшая Сфера, как учила меня Констанс де Кулобр, а где-то еще дальше, как в свою очередь утверждал батюшка, находятся огромные, сцепленные между собой колеса, первопричинный двигатель, поддерживающий всеобщее вращение. Батюшка, всегда тяготеющий к механике, с необычайной отчетливостью представлял себе это сооружение. Для вращения лопастей не требовалось силы воды, даже несмотря на то, что луна наверняка тяжелее любого камня. Достаточно одной лишь воли Создателя, передаваемой с Небес по золотой цепи. Таким образом Бог остается в удалении от нас – в тот момент, когда руки возлюбленного блуждали у меня под одеждой, я могла лишь радоваться этому обстоятельству.

В тот момент, когда я поступила с тем, что имелось у него, так, как иногда поступают женщины, опять-таки не чувствуя вкуса его бороды, рука моя соскользнула на его горб.

Горба больше не существовало. Холмик бесследно исчез. От этого открытия я снова оказалась в состоянии, близком к трансу, и пребывала в нем, пока не разобралась, как все это связано между собой: кусок плоти, недосягаемый для ран, лицо, спрятанное в бороде, борода, скрытая капюшоном, купающийся юноша – чудесное видение, посетившее меня в горестную минуту, Фантом, являвшийся мне на рассвете, а однажды и ночью, в то время когда Горбун, не переставая, стрелял из лука стрелами Жиббю. И хриплый голос, порой переходивший в рычание.

– Назови мне свое имя, – попросила я.

– Я – Бертран де Сервиан. Брат того Сервиана, который пришел на мельницу, чтобы схватить тебя. Увидев, чем занимается Ферблан, я понял, что должен скрыться вместе с ним. С тех пор я конченый человек.

Сервианы стоят чуточку пониже Транкавелей. Совсем чуточку. И все-таки, я думаю, матушка не осудила бы мой поступок.

– А что еще мне оставалось делать? Брат мой, явившийся арестовать тебя, тот самый Этьен де Сервиан, что пришел к великому аббату Беранже из Сен-Тибери, после чего они вместе опустились на колени, провозглашая себя поборниками креста. Креста, которому он с тех пор ни разу не изменил. Отец же мой, верный законам чести, подтвердил свою приверженность сеньору, графу Тулузскому. И тоже не отступился от своего слова. – В голосе его, только что таком звонком, вновь появилась хрипотца. – Теперь же Сервианы не более чем клоуны, участвующие в комедии войны, потому что крестовый поход – безнадежное дело и для короля, и для папы, а Раймунд Тулузский, не способный сохранять верность никому, за исключением собственного члена, шарахается из стороны в сторону, словно бык на веревке или хвостатая комета.

Я даже не знала, что на это ответить, ибо более блудливого хвоста, чем его собственный, трудно было найти.

На этом закончились речи бывшего Горбуна, а ныне молодого Бертрана де Сервиана, но не закончились его любовные ласки. Он все наседал и наседал на меня, до тех пор, пока… Я слышала рассказы Мари-Биз и Колючки о том, как все тело сотрясается от переполняющей тебя радости. Не могу сказать, что я в полной мере ощутила подобное чувство. Но звезды вдруг проступили сквозь предрассветную мглу с такой ослепляющей яркостью, что даже если все члены мои не вздрагивали сами по себе, им передалась дрожь Алариха, нависшего над нами черной громадой, и казалось, что ягодицы мои, оставшиеся в Безье, теперь покоились на слоне.

От переполнявших меня чувств я начала всхлипывать, но смолкла, когда поймала на себе взгляд возлюбленного, в котором читалось столько гордости и тщеславия, как будто он только что обнес загоном поле, полное гусынь, и заменил им гусака.

– Мне вспомнился слон, – объяснила я свои слезы. – Когда эти мерзавцы учинили резню в Безье, слон тоже погиб?

Он так и не смог мне ответить, зато по Алариху снова пробежала судорога, не вызвав