Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Он не видел меня. Во всяком случае, я так думаю. Как я уже сказала, лица наши скрывали повязки с благовониями, к тому же мы торопливо развернули лошадей в противоположную сторону, хотя и продолжая осторожно подсматривать за ним через плечо. Он велел своим прислужникам грузить в запряженную лошадью телегу человеческие конечности и более мелкие куски тел. Попутно они также закидывали на повозку головы с благородными чертами лица, несомненно, чтобы скармливать подчиненным ему герцогам или даже драконам, которых он держал на Аларихе. Сам маг занимался тем, что заворачивал в плащ интимные части тела, уже упомянутые мною прежде. Довольно быстро набиралась увесистая поклажа, но время от времени он встряхивал плащ, и тот снова становился пуст – настолько велика была его сила превращения.

Я говорю, что он не видел нас, однако волшебное кольцо, надетое на его палец, наблюдало за всем происходящим вместо него, а птицы и жуки приносили ему всевозможные новости. Он был большим знатоком их языков, понимал с голоса любое животное, включая змею, которая не разговаривает ни с кем, даже когда спаривается.

Так дело обстояло до тех пор, пока одна из участниц шабаша не отделилась от остальных и, сгорбленная, не направилась к нам. Вначале она шла размашистым шагом, затем побежала и наконец полетела над трупами со скоростью выпущенной стрелы, но по-прежнему не выпрямляясь, словно эта стрела имела согнутое древко. Клянусь, что мы видели либо сестру-близнеца богини Мальполоны, либо ее саму, воссозданную заново. Во рту у нее теснились ряды зубов, как некогда у самой богини, и не переставая двигался раздвоенный язычок.

Приблизившись, она протянула нам бумагу с рисунком. Ля Мамлон храбро попыталась забрать листок, но едва она дотронулась до него, как изображение осыпалось, и бумага стала совершенно чистой.

Богиня протянула бумагу мне.

– Осторожнее, – прошептал Жиббю, – изображение или нанесено невидимым ядом, или создано могущественными заклинаниями.

Однако я придерживаюсь собственной веры и собственных убеждений и потому приняла бумагу из ее рук. Как только я взялась за нее и повернула рисунком к себе, Собачья Шкура заговорил со мной с самой ее середины.

– Твой лорд Ферблан находится у меня, – произнес его голос. – Я заморозил его и удерживаю между жизнью и смертью на Аларихе.

Бумага хмыкнула и так затрепетала от восторга, что рассыпалась на части. Теперь Собачья Шкура взывал ко мне с руки богини.

– Я наложил заклятие на доспехи Ферблана, на его герб и меч, но все эти вещи перешли к этому дураку королю Педро, не сумевшему защитить себя от людей, жаждущих его смерти. А ведь смерти Ферблана не жаждал никто, кроме меня.

Небо, постепенно темневшее, все-таки еще оставалось синим, опаленное неистовым солнцем.

– Но я желаю тебя так сильно, Перроннель де Сен-Тибери из рода Транкавелей, потребность моя в тебе, в этой боли и в этом наслаждении, столь велика…

Богиня уже исчезла вместе с обрывками бумаги. Оглядевшись, под померкшим, но все еще ослепительно сияющим небом я увидела, что Раймон тоже ушел, не оставив после себя ни участников шабаша, ни повозки.

Лишь товарищи мои и мертвые тела находились, где и были прежде, да еще ворон, прокричавший голосом мага Собачьей Шкуры:

– Лорд Ферблан и я ожидаем тебя на Аларихе. Я и могущественнейшие на земле – Огонь и Воздух.

– Он не упомянул Воду, – сказала я.

– Да, он не упомянул Воду, – пробормотал Жиббю, – как и тысячи других вещей.

Песнь двадцать вторая

В которой Дева стремится отремонтировать своего сплющенного Жестяного графа

Я пустила лошадь во весь опор, взяв с собой лишь Жиббю и Гийометт, моего Горбуна и моего бывшего Немого и не имея никакого плана в голове. Ненавистный де Монфор все-так научил меня кое-чему. В бою хороша быстрота, а еще лучше – решительность.

Путь от Мюре до Алариха оказался долгим и изнурительным. В Тулузе нам пришлось делать крюк, чтобы добраться к мостам, потому что все баркасы сели на мель, а переправы удерживали крестоносцы. Стоило нам только обхватить коленками лошадей, как сентябрь решил положить конец лету. Небеса разверзлись. Мы могли пройти по холмам, и тогда под ногами у нас было бы суше, или по древним камням – и сократить путь. Мы отправились коротким путем. Дождь все не стихал, там, где дорога тянулась вдоль рек Эр, Ребанти и Фрескель и болотных топей, образованных Одом, текущим на восток, древние камни залило водой.

Собачья Шкура ниспослал нам эту непогоду своим плащом, распростертым лишь для того, чтобы ему улететь в нем. Он мог достичь Алариха за то время, что высыхает песок или сгорает свеча. Или, произнеся заклинание, в то же мгновение оказаться там. Все, что ему оставалось делать, – это ждать нас. Мы же добирались до него три дня.

В каждый из этих дней, после нашего пробуждения, Жиббю говорил:

– Так вот о чем он сговорился с Симоном де Монфором. Вот о чем предупреждала ля Мамлон. Полагаю люди де Монфора дожидаются нас.

– Четыре года назад Железноликий спас мне жизнь, – напомнила я.

К этому времени мы уже находились в седлах, и лошади наши хлюпали копытами по воде.

– Вот и разговаривай с женщиной после этого, – буркнул Горбун, словно важный барон или мужчина безо всяких изъянов.

– А ты что скажешь, Гийометт?

– Я немая, – ответила она мне. – Было гораздо лучше, когда я молчала.

Лосось переплыл через дорогу в одном из тех многочисленных мест, где дорога превратилась в лужу, а лужа эта подружилась с речкой. Гийометт подстрелила его. Она теперь владела луком столь же искусно, как некогда дудочкой.

– Спроси-ка об этом у рыбы, – посоветовала она.

У подножия Алариха мы повстречали одного из медведей Собачьей Шкуры. Он сомкнул зубы вокруг дерева и зарычал на нас.

Жиббю наклонился к нему из седла и шлепнул по уху, заставив растянуться ничком.

– Да это настоящий медведь, – ахнула я, – а не человек, ряженный медведем!

– Ты, как всегда, слишком туго соображаешь, – с этими словами он натянул лук.

За нами уже гнались волки. Он обернулся и пробил одному из них живот, а потом спешился, чтобы, проткнув ему лапы ножом, подвесить к палке.

– Если это человек, – промурлыкал он, – для него было бы безопаснее нарядиться черепахой.

Это определенно был человек. С шерстью, прилепленной на спине, и разукрашенным животом.

Остальные волки удрали. Жиббю не стал вытаскивать свою стрелу.

– Ты оставляешь врагу свою метку, –