Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Едва нас приковали к повозке, как от стен городской тюрьмы донесся одобрительный рев, и в воздух взметнулось столько шапок, что на какой-то миг они затмили солнце.

– Шлюх повезли, – сообщил наш стражник.

– О, да еще каких, – промурлыкал мой дружок.

Прежде чем я успела упрекнуть его, лошадь сделала это за меня. И тут же мы довольно резво двинулись со двора конюха.

И оказались в гуще толпы, провожающей ля Мамлон. Не очень-то привлекательное зрелище ты собой являешь, если по носу твоему снуют мухи, а локоны забрызганы лошадиным пометом. Хотя лицом к лошадям сидел Бертран, но у нас с Гийометт, соприкасавшихся затылками с его шеей, корни волос укрепились за счет того же освежающего душа.

Толпе мы доставили немалое удовольствие. Поскольку теперь было над кем потешаться и кого пинать. Подобно любой такой толпе, она состояла из лиц, казавшихся уже знакомыми или быстро запоминающихся. Ничто так не помогает запечатлеть в памяти рот, как обильно брызжущая из него слюна. Когда он отхаркивается во второй раз, то начинает казаться давним приятелем. Ты уже пересчитываешь торчащие из него зубы, обнаруживая, что недостает тех же самых, что и в прошлый раз, и следишь, насколько он перекошен, с беспокойством ожидая плевка.

На сей раз в меня плюнуло лицо, которое мне уже неоднократно приходилось изучать прежде, лицо, которое я никогда бы не забыла, хотя память с давних пор подсказывала мне, что это вообще не лицо. Самое точное обозначить его как тройственное лицо палача. Потому что это было не лицо или лицо под маской, развернувшее к нам другие две свои головы таким образом, чтобы палач из Парижа, а также отсекатель голов и обдиральщик кожи Симона де Монфора при желании могли в нас плюнуть.

Само оно не могло плюнуть, хотя я слышала, как что-то шуршало за его решеткой, словно птичий клюв за прутьями клетки.

– Ферблан! – произнесла Гийометт (или, во всяком случае, мне так показалось), когда метко выпущенный комок слюны смыл лошадиное дерьмо с ее левой верхней ресницы.

– Ферблан!

– Свинья чертова! – бросил ей в спину один из людей де Монфора.

– Еретичка и шлюха! – обратился ко мне парижанин, и на чужом диалекте эти слова прозвучали гораздо весомей. Они вызвали такой горячий отклик в толпе, что теперь кое-кто, пресытившись плевками, принялся швырять в нас деревянные башмаки.

– Великая дерьмовая шлюха! – прошипел Железноликий, обращаясь персонально ко мне, чем еще больше мне понравился. В Лангедоке это излюбленная форма приветствия, и можно часто услышать, как мужчины называют так своих жен, дети – своих матерей, и все это с неподдельным чувством.

Grande putane de merde! – так это произносится по-франкски (а может быть, по-испански).

Он утащил вместе с собой две другие головы, но, не имея возможности плевать в нас или, по крайней мере, извергнуть что-то большее, чем разреженный дождик, кинул нечто вонючее, но не способное оставить синяк – предмет, отлетевший от моей щеки и скатившийся Бертрану на колени.

Возлюбленный мой подобрал его и развернул (цепи наши, по крайней мере, оставляли некоторую свободу для рук в дневное время). Измятую бумагу или, точнее, пергамент, покрывали аккуратные письмена и рисунки, выполненные красной, синей и золотой краской.

Железноликий швырнул в нас скомканной страницей молитвенника, наверняка сердце у него сжималось от жалости, когда он выдирал этот лист, как и теперь, от необходимости плеваться в нас, своих старых друзей и свою возлюбленную.

– Значит, Железноликий по-прежнему на нашей стороне, – сказала я. – Но что он сможет сделать для нас, даже если он силен, как прежде?

– Он сможет казнить нас, – засмеялся Бертран. С тех пор как его ударили по голове, я начала сомневаться, все ли с ней в порядке. Он выказывал опасное тяготение к загробному миру, словно постепенно заразился религией. – Старина Железноликий казнит нас, – повторил он, хмыкнув. – Вот как он нам поможет. – Он рассмеялся, приглашая Гийометт последовать его примеру.

Она не засмеялась. Ей, как и мне, это не показалось забавным.

Песнь двадцать пятая

В которой шлюхи и девственницы всех разновидностей привлекаются к суду по обвинению в ересях, колдовстве и измене, за что их и осуждают, вместе с несколькими простолюдинками

Епископский суд может заседать где угодно. Для этого требуются лишь один-два епископа, пара священников менее высокого сана и изрядный запас вина. Его смешивают с металлическими опилками, золой или веселкой, дабы получить то изобилие чернил, которое необходимо, чтобы запротоколировать короткий допрос и обширнейшее судебное заключение. Задаваемые в течение пяти минут вопросы и ответы, в том случае, если вообще последовали какие-либо ответы, зачастую порождают заключение, для записи которого требуется несколько томов, изготовленных из отборного пергамента. Следует ли женщине, отправляясь в церковь, покрывать голову простым платком или ей позволительно щеголять там в кокетливой шляпке, отбрасывающей тень на лицо? Действительно ли Жан-Жак Кларж, будучи пастухом, совокуплялся с курицами-молодками вдовы Луден, тем самым мешая им вовремя нестись? Дела, подобные этим, рассматриваются самым тщательным и неторопливым образом, заключения записываются вином, смешанным с железными опилками или веселкой, и отсылаются в Ватикан. К тому времени, когда Ватикан найдет время, чтобы сочинить ответ, пастуха Кларжа давным-давно вздернут на виселице за извращенчество, преступный умысел и содомию, а деревенская женщина постареет настолько, что вообще перестанет ходить в церковь. Епископы и священники более низкого сана оставляют для себя некоторое количество вина, не смешивая его с веселкой, чтобы черпать в нем терпение и выдержку.

Так принято во всем остальном мире. Но не в Альби. В Альби указанная процедура занимает гораздо больше времени. Начнем с того, что в Альби, центре еретичества, епископские суды именуют церковными судами, и, хотя в них тоже входят епископы, здесь их требуется больше. В случае с нами епископов было двенадцать, по числу апостолов Христа, да еще тринадцатый в качестве обвинителя. Кроме того, предполагалось пригласить представителей баронства, поскольку в полномочия суда входило лишь судить меня за извращения, пренебрежение к Иисусу Христу и папе Иннокентию, колдовство, вероотступничество и ересь. Симон де Монфор же в своем послании из Пенотье предложил обвинить меня в измене, чтобы упростить дело.

Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать баронов в охотничьих угодьях, а епископов – в женских монастырях. Нас же пока поместили в погребах особняка, расположенного рядом с резиденцией архиепископа, на Соборной площади, и соответственно соседствующего со зданием, где нас собирались предать