Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Допрос с пристрастием – хорошо известный способ судопроизводства в делах, связанных с магией, – заметил архиепископ.

Все присутствующие, за исключением кузнеца и нас, пробормотали что-то одобрительное.

– Итак, вначале палач окунет в масло мужской орган, а затем женский сосок, и вскоре мы узнаем, кто кричит громче.

Должно быть, великий палач Белибаст, Журден и наш Ферблан дожидались своего часа в глубине зала, но все равно я удивилась, когда Железноликий скрипя вышел вперед, сорвал с кузнеца короткую рубаху, оставив его в одних гетрах. А потом, крепко схватив бедолагу за греховный член, однако не закрывая при этом его подслеповатого глаза, Железноликий потащил допрашиваемого к котлу.

Кузнец принялся орать задолго до того, как приблизился к жаровне, а когда Железноликий недрогнувшей рукой опустил его член в кипящее масло, он взвыл, словно кот в раскаленном до красна ведре, и тут же лишился чувств.

Гийометт не издала ни звука, хотя Железноликий опустил в котел ее сосок – или то, что там появлялось при теплой погоде – с той же непреклонностью, с какой незадолго до этого он подверг пытке член незадачливого деревенщины. Возможно, ей помогала железная рукавица или завеса пара, окутавшая котел – кто знает? Однако невозможно отрицать тот факт, что сосок короче некоей штуки на несколько хороших ногтей, даже когда последняя здорово напугана.

– Даже ни разу не вскрикнула, – констатировал Железноликий, поразив всех своим испанским выговором. – И ни одной отметины не осталось на ее теле, мой господин. – В маске и плаще, позаимствованном у погибшего короля, он выглядел весьма внушительно.

– Вытащи этого лгуна наружу и пусть кто-нибудь из вас как следует взгреет его кнутом, – приказал архиепископ. – Его жена может приложить ему холодную глину к этому месту, если, конечно, собирается пользоваться им в дальнейшем, но проследите, чтобы негодяя наказали кнутом.

Железноликий уволок бедного дурачка, думаю, на этот раз за локоть. Отрадно было видеть, что наш друг восстановил силы за те месяцы, что мы провели в заточении.

– Неправильно! – запротестовал кто-то из горожан. – Если она не завопила, а на теле не осталось отметин, значит – она ведьма.

– Но только не в Альби.

– Сожгите ее! Сожгите ее наконец!

Я испугалась было, что Железноликий выдал себя, не оставив на теле Гийометт ожогов, но тут архиепископ твердо произнес:

– Совершенно ничем не пахнет. Когда сжигают молодую и привлекательную женщину, подобную этой, то неприятный запах сохраняется в центре города несколько дней.

Затем в заседании наступил короткий перерыв, в течение которого прислужники архиепископа бросали в котел ломти мяса, а вслед за ними головки чеснока и коренья, как всегда поступают эти стряпчие.

Архиепископ приказал членам консистории подняться с мест, и Гийометт едва было не получила возможность выскользнуть из лап правосудия. И в самом деле, Пероль смотрел на нее так, словно разреши она ему присосаться к другой стороне груди, он в ответ позволил бы ей ускакать на собственной лошади.

Однако в голове архиепископа сохранялся больший порядок.

– Освежевать ее, – приказал он. – Виновна как сообщница и соучастница. Так что, пусть с нее сдерут кожу вместе с остальными.

– Благодарю вас, господин архиепископ, – сказала Гийометт. – Могу я обратиться к вам с просьбой? Если вы положите мою шкуру к себе в постель, я не хочу чтобы этот Жак Пероль прикасался бы ко мне снова хотя бы одним пальцем.

Архиепископ потратил совсем немного времени на обед и не позволил себе долго слоняться без дела после. Семерых уже приговорили к освежеванию в канун или во время праздника Святой Магдалины, а одного к сожжению. Кроме того, Рукавичке, ля Мамлон, Девушке-Рыбе и мне наверняка предстояло пополнить их число. Людям хотелось вернуться домой рассылать приглашения друзьям, вместо того чтобы выслушивать юридические формальности в комнате, пропахшей чесноком и обгорелой кожей.

Виолетта ля Вьерж не вызывала у его милости архиепископа никаких сложностей. Она попыталась в танце приблизиться к Жаку Перолю, а, запутавшись в цепях, стала напевать историю своей жизни, прежде чем ей задали какие-либо наводящие вопросы. Слова ее не содержали ни малейшего смысла, и из этого со всей очевидностью следовало, что я предала ее во власть дьявола.

Консистория уже почти склонялась к тому, чтобы оправдать ее. Почти, но не в полной мере. Ее признали виновной в сообщничестве – даже если это не соответствовало действительности, все равно казалось надежнее приговорить ее к сожжению. Но, по крайней мере, она избежала сдирания кожи.

Я была признана полностью виновной. В суде находились женщины, в которых вселился дьявол, и все они знались со мной. Меня приговорили к повторному сожжению после того, как с меня сдерут кожу, а мой обугленный таз и прочие кости надлежало раздробить железом и разбросать по всему городу. И все это прежде, чем суд занялся мною как следует!

Теперь настала очередь ля Мамлон. Когда она прошествовала вперед своей вихляющей походкой, из глубины зала раздались одобрительные возгласы. Именно на нее рассчитывали посмотреть люди, собравшиеся здесь.

– Как тебя зовут, женщина? Назови его милости твое имя.

– Мамли ля Мамлон.

– Твое подлинное имя.

– Под этим именем я известна всем, и еще меня называют Девой Гор.

– Какое имя тебе дали при рождении?

– Его милость ведь тоже не архиепископом родился, правда?

– Хорошо. Значит, ты отказываешься сообщить свое имя. Давай теперь поговорим о твоих отношениях со всем известной ведьмой и изменницей Перроннель из Сен-Тибери.

– Она не виновна, – сказала ля Мамлон.

Вслед за этим раздались выкрики. Мамли все знали как правдивую шлюху. Она пообещала отдаться каждому мужчине в Лангедоке, прежде чем умрет, и сдержала свое слово, если не брать в расчет тех, кто умер раньше ее – им она собиралась предоставить свои услуги несколько позже.

– Не виновна? – удивился обвинитель. – Как это не виновна?

– Она обладает соответствующей репутацией, – пояснила ля Мамлон. – Однако на самом деле все ее подвиги совершила я.

– Ты отнимаешь у нас время нелепейшими россказнями.

– В моих россказнях не содержится ни одной нелепости, – заверила их ля Мамлон. – Во избежание этого они тщательно подобраны. – Она не дала им времени осмыслить сказанное. – Взять, к примеру, тот непреложный факт, что она девственница…

– Молись Богу, чтобы они не попытались его опровергнуть! – услышала я стон Бертрана.

– Как же подобная особа может расставить ноги настолько широко, чтобы усесться на лошадь, да еще в рейтузах воина, поверх которых надеты железные доспехи?

На это епископы начали бормотать нечто неразборчивое и бароны тоже – ля Мамлон затронула слишком сладострастные предметы, большинство из которых имело отношение ко мне.

– Ноги – одна