Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

расстояния. В следующий момент лязгнули дверные засовы, ее втолкнули к нам и позволили одеться. На левом плече ее кровь сочилась из неглубокого изогнутого надреза, сделанного с необыкновенной чувственностью. Как выражаются палачи: «Вначале поцелуй, а затем осыпь ласками». Поцелуй, естественно, заставил ее вскрикнуть, а затем она разрыдалась, приберегая силы для ласк, которые обещали стать более продолжительными, чем те знаки внимания, которые обычно в состоянии оказать мужчины.

Мы поспешили перевязать ее рану лоскутом, оторванным от одной из юбок ля Мамлон.

– Пошел дождь, – произнесла она, всхлипывая. – Надвигается буря. Всемогущий Бог пощадил меня до следующего утра. Никогда еще вечер не казался мне столь сладостным!

В этот момент в коридоре послышались шаги палачей, среди которых был и Железноликий. В голосах человека де Монфора и человека короля чувствовались раздражение и досада. Случившееся вынуждало их задержаться здесь еще на один день, в придачу к тем нескольким, о которых с ними уже договорились.

Железноликий выглядел намного бодрее – верный признак того, что здоровье его пошло на поправку.

– Ничего страшного, джентльмены, – хмыкнул он, – за лишний день работы нам заплатят дополнительно.

– В противном случае я оставлю эту сучку освежеванной наполовину, – пригрозил человек короля.

Мы услышали, как они зашли в комнату и притворили за собой дверь.

Палач – тоже человек, и потребности у него те же, что и у остальных людей. Христос признал бы это одним из первых. Палачу в его ремесле сопутствуют жара, смрад, грязь, раскаленное железо, вопли, засохшая кровь, кисловатый запах рвоты и люди, лишенные различных органов, так же как и органы, отделенные от людей. Если такой парень и решит когда-нибудь обратить свой взор на небеса, он увидит их сквозь перекладины виселиц, с дергающимися на их фоне пятками. Да, у палача тоже есть свои потребности, и первейшая из них – бадья с вином.

Мы слышали стон Белибаста. Мы слышали храп Журдена. Затем раздался голос Ферблана – он был словно пила, зажатая в сыром бревне, словно топор, увязнувший в сучковатом полене, словно напильник, скребущий по старому железу. Услышав этот голос, мы тут же принялись осыпать Железноликого проклятиями. Он напоил своих коллег и наверняка сделал их придирчивыми. Рассерженный мужчина, так же, как и мужчина, употребляющий крепкие напитки, становится неуравновешенным. А Гразиде завтра потребуется от них уравновешенность. Так же, как и Вюизанде. Так же, как и всем остальным.

Дверь в комнате палачей открылась – Журдена послали за выпивкой.

– Он просто дурак, – услышала я слова Железноликого. – Милый, добрый, богобоязненный, но тем не менее идиот.

Журден вернулся из комнаты для стражи со вновь наполненной вином бадьей, и дверь закрылась, оставив нас с запахом сладостей, чеснока и винных паров, обычным для этих бесхитростных душ.

Вот дверь открылась снова, и они отправили за вином Белибаста.

– Он дурак, – сказал Железноликий. – Прямодушный, честный, но тем не менее кретин.

– В рыбной корзине и то попадаются твари поумнее, – согласился Журден. – И не такие вонючие.

Послышались шаги Белибаста, отягощенного бадьей, и Бертран предложил облегчить ее, отлив часть содержимого нам, поскольку с тех пор, как Мамли прекратила работать, мы перестали получать вино.

– Что? Вот это? – переспросил королевский топорных дел мастер, с облегчением ставя бадью на пол. – Нет, я не позволю, чтобы заключенные это пили. – Он снова поднял бадью и поднес ее к нашей решетке. – Это продукт перегонки, чистейший напиток, крепкий, как арманьяк. Достаточно понюхать его, и твой горб сморщится. – И он утащил бадью. На этот раз дверь осталась открытой.

Лучше бы они ее заперли. Эти мучители, похожие, словно близнецы, эти искусные мастера обсуждали тонкости своего ремесла и то, как они поступят с нами назавтра и в последующие дни.

– Я начну с головы, а точнее – с левого уха, – объявил Белибаст.

– А я как полагается – со ступни, с ее пальцев. – Журден оставался непреклонен в своем мнении. – Сдирая женщине кожу с лица, ты тем самым сразу портишь ее вид, делаешь ее маловыразительной и тем самым лишаешь удовольствия толпу.

Между ними возникла небольшая, достаточно беззлобная перебранка, из тех, когда знаешь – даже если один из спорящих отвесит другому оплеуху, он сделает это в шутку.

– Ну, а теперь расскажи-ка нам, Ферблан, слуга испанского короля, как ты станешь сдирать кожу с этих Дев Гор, не важно с какой – с толстой или худой.

– Да, Ферблан, расскажи.

Ферблан помешкал с ответом, и когда он наконец заговорил, голос его звучал устало.

– Я начну с того, что сделаю пару перчаток из ее рук, и вы натянете их себе на пальцы.

– А что ты собираешься сделать из ее… (Я не вижу никакой необходимости приводить здесь это слово, и, несомненно, многим людям станет больно от того, что истязатель де Монфора вообще его знал, или что верховный палач короля Парижского слышал его в своей жизни достаточно часто, чтобы тут же понять, о чем идет речь.)

Ферблан ничего не сказал на это, несомненно осознавая, что я его слышу. А потому Журден продолжал упорствовать:

– А он скрытный парень, этот Диего. Он рассказал нам, что собирается сделать из этих женщин, но умолчал, откуда собирается начать – с руки или с ноги.

– Да, выскажи нам свое мнение, испанец. А не то мы не позволим тебе участвовать в нашем таинстве. Откуда ты начнешь, когда возьмешься за Деву Гор?

Мне давно следовало знать, что если дело касается моей персоны, то Железноликий при обсуждении данных вещей проявляет дерзость, если не сказать – бесстыдство, от которых меня просто передергивает.

– Когда я займусь одной из них, или другой – это уж как повезет, то не стану начинать с головы или с пальцев ног и в первую очередь потому, что она женщина. – Теперь он полностью завладел нашим вниманием, не говоря уже о палачах, и стражники остановились возле него, чтобы выпить вина и тоже послушать. – Размышляя о женщине, вы понимаете, что она изначально задумана для ножа, и приходите к заключению, что, сдирая с нее кожу, в точности осуществляете намерения Господа. – Он отхлебнул немного aqua-vitae, или то, что я приняла за нее, из бадьи, принесенной Белибастом. – Я вот о чем. Мужчина являет собой целостное творение, и тело его цельно, в то время как женщина имеет сочленение и таким образом изначально она разделена на части. – Мы услышали, как он отпил еще немного.

– Значит, ты начнешь разделывать женщину оттуда?

Он отпил еще, шумно втягивая жидкость через решетку.

– А почему не мужчину?

– Потому что у мужчины нет ничего