Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Милая бедняжка Мамли. Что она пыталась спасти – мою жизнь или мою репутацию?

– Ноги, – не унимались епископы, – Дева с ногами. Кому еще доводилось слышать нечто подобное?

Жак Пероль снова перешел в атаку.

– Девственность вышеназванной женщины из Сен-Тибери – это то, с чем преподобные епископы познакомятся поближе, – сказал он, снова заставив застонать моего дружка Бертрана. – А в настоящий момент мы хотим знать, как ты, только что признавшая себя шлюхой…

– Провозгласившая, – поправила его Мамли, – провозгласившая себя шлюхой. Величайшей шлюхой из тех, что есть и будут, даже в Царствии Небесном. Здесь, в Альби, у вас есть собор, посмотреть на который приезжают люди, живущие за дюжину миль отсюда. А ради той штуки, что находится у меня между ног, они преодолевают целые континенты. Если бы о Церкви не думали так хорошо, – произнесла она с обворожительной улыбкой, которую я терпеть не могла, – и если бы папа Иннокентий не был столь популярен по всему Лангедоку, тело мое стало бы самостоятельной религией. В настоящее же время оно имеет новообращенных приверженцев по всему свету, не считая тех, кто устремляет к нему свои взоры из преисподней.

– Ересь! – хором вскричали епископы. – Это самая настоящая ересь. Она сравнивает свою… (и тут каждый из них употребил латинское слово или слово римских Чародеев, начинающееся с покашливания, которое, в противном случае, мне никогда не довелось бы услышать), то, что мы на профессиональном языке называем ее хрустелкой, с вратами церкви.

– Вратами храма, – настаивала ля Мамлон.

Никто до этих пор не прерывал обвинителя. Не воспользовавшись той блестящей возможностью, которую ля Мамлон сама предоставила ему – приговорить ее к сожжению за богохульство, Пероль теперь добивался, чтобы вместо этого с нее содрали кожу за измену. Это было вполне разумно, так как народ обожает смотреть на искусное обдирание кожи, и архиепископ в особенности, но к тому времени стало ясно, что наш мучитель не проявляет должной сообразительности, потому что он осудил ее как соучастницу.

– Оставьте мою подругу Перроннель в покое, – сказала она ему через некоторое время. – Я – Дева Гор. Я связана родственными отношениями с Транкавелями, я родила ребенка от бедного виконта, а потому мой мальчик имеет право на наследование половины земель Лангедока, а не это чудовище Транкавель, сводного брата которого я недавно прикончила в рукопашной схватке.

– Сдерите с нее кожу, – приказал архиепископ. – Начните с языка и не забудьте про ее кашель.

Он сказал про кашель и закашлялся сам, а потом снова изрек непроизносимое римское слово, употребляемое Чародеями. Ну что за племя были эти давно почившие волшебники и гиганты. Они знали, как поднимать огромные камни и складывать их в волшебную арку, но не смогли придумать более изящного слова для паперти моей бедной обреченной Мамли, для того места, о котором люди более позднего времени слагали баллады, славили в песнях, и, осмелюсь предположить, ангелы на Небесах поступали так же.

Однако время уже было позднее. Архиепископ Альби осушил чашу вина и позволил Жаку Перолю выпить воды. Мы же по-прежнему, как и на протяжении всего дня, томились от жажды, но ждать нам оставалось уже недолго. Они готовились приступить к рассмотрению моего дела.

Я с трудом могу припомнить подробности этого фарса. Они уже решили сжечь меня и содрать кожу или содрать кожу и сжечь и, возможно, высечь меня кнутом, по обвинении в соучастии. Я не видела никакого смысла отпираться. Я созналась во всем.

– Я – Перроннель, – сказала я, – дочь Транкавелей. Я Дева Гор. Но я не еретичка. Я верую в Иисуса Христа. Я верю в то, что он во плоти. Я верю…

– Явная лгунья, которая рассчитывает прикрыться верой. Содрать с нее кожу!

– И какую цель в данном случае преследует сдирание кожи, господин архиепископ?

– Оно излечит ее от мозолей, – ответил тот. – А также от бородавок и веснушек. – Архиепископ был умным человеком, но в Альби имелся неплохой виноградник, и он уже выпил несколько кубков.

Итак, нас передали в руки палачей. Бедный Ферблан! Что он должен был пережить в этот момент! Чувство своей полной несостоятельности и страха перед надвигающимся разоблачением?

– Он не умел даже как следует освежевать кролика, – заметил мой Бертран. – Или разрезать кусок жареной свинины без того, чтобы не выронить нож.

Когда я говорю «передали в руки палачей», то имею в виду, что нас снова заперли в погреб, но теперь полностью отдали на их попечение. Им теперь принадлежала наша одежда и мы сами тоже, однако им не позволялось развлекаться с женщинами – если только это не было платой за менее мучительную смерть. Странно, но когда смерть подступила к нам так близко, большинство женщин предпочло сохранить оставшееся время для себя. Даже ля Мамлон отказала им.

– Я никогда не путалась с палачами, – объяснила она Белибасту, – а если ко мне и приходил палач, то он оставлял свой топор снаружи, чтобы я не заметила. Я принимала цыган. Не возражала против бродячих жестянщиков. Но никогда не подпускала к себе тех, кто варил копыта и сдирал шкуру на живодерне. Я взяла это за правило. Так что ты не подходишь мне сразу по двум причинам.

Палачам пришлось считаться с ее желаниями. Долг требовал от них не причинять нам страданий в последние дни перед казнью, поскольку наказание есть наказание, и его нельзя усугублять, в крайнем случае его позволительно несколько облегчить. Так было принято и в суде короля Цезаря, у Гигантов и Чародеев: приговоренный к сорока ударам плетью получал лишь тридцать девять, ибо подразумевалось, что его мучители могли сбиться со счета. Точно так же недопустимо надругаться над женщиной и вообще обращаться с нею грубо. Поведший себя подобным образом нарушил бы таинство совершения приговора, а это было бы ужасно.

– Интересно, как они облегчат наше наказание? – спросила я моего друга. – Я имею в виду, не выходя за рамки предписаний.

– Возможно, они оставят тебе кожу на левом ухе, – предположил он и рассмеялся. – А в случае со мной, уверен, они не станут снимать покровы с моего горба.

Теперь мы расхохотались уже вдвоем. Ну разве это не великолепно – в тот момент, когда нас разденут, чтобы предать пытке, горб моего возлюбленного выпадет?

Нами двоими, конечно же, займутся уже под конец, нас – Деву и Горбуна – приберегут для самого последнего дня праздника. Можно представить, какого развлечения от нас ждут, хотя на