Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– И как ты это терпишь? – спросила я.

– Я не даю им дух перевести, – объяснила она. Эта всезнающая красотка обо всем имела свое суждение, но даже она не знала, когда наступит конец нашему заточению, и не находила ничего отрадного в будущем.

Кто хоть немного обнадеживал, так это наш приятель-стражник.

– Вас или освежуют, или сожгут, – пообещал он. – А если повезет, то растянут – согласен, что это больно, а потом повесят и четвертуют. Не думаю, что у вас есть шансы быть проткнутыми вилами или умереть от раскаленного железа, а как вам кажется? Что же касается колесования, так в Альби просто нет колеса, и я не слышал, чтобы плотники над ним трудились. Так или иначе, на том месте полно сухих гнилушек. По всей видимости, в старые времена преступники часто ломали колесо, и это для всех было болезненно.

– Как скоро им удастся собрать вместе своих епископов и баронов? – спросила я.

– К празднику Святой Магдалины обязательно. Как вы знаете, этот праздник отмечается в городе с подлинным великолепием, он длится не один день, даже после самого дня святой. На этот раз в их распоряжении будет двенадцать человек – я имею в виду вас, даже если нам не удастся арестовать еще несколько молоденьких женщин. Тебя, а также великую шлюху и Горбуна они, конечно, приберегут напоследок.

Догадки нашего стражника подтвердились. Большую консисторию, консисториум епископов, или Епископский суд Альби собрали в начале июля, во второй понедельник, перед праздником Святой Магдалины. В шестнадцатый год правления папы Иннокентия и в пятое лето унижений, выпавших на долю Лангедока.

Суд заседал в большом зале архиепископского дворца под председательством самого архиепископа. Рядом с его троном расположилось достаточно епископов, канонников и тому подобных достойных представителей церкви, призванных придать большую значимость данному событию. Задницы их покоились на двух скамьях, установленных по обе стороны от архиепископа. Амори де Монфор и Ги де Сорез тоже присутствовали здесь, дабы весомо представлять светскую часть общества, а также обеспечить, чтобы нас по меньшей мере повесили, сварили в кипятке или зажарили за что-нибудь или даже ни за что, если это сочтут более подходящим, – главное, чтобы в конечном счете нас повесили, сварили в кипятке или зажарили. Оба дворянина восседали на мягких стульях, слева от членов суда. Все прочие люди стояли.

Допрос от имени суда поручили давнему обвинителю Гийометт Жаку Перолю, епископу Ревеля, единственному человеку, которому позволялось свободно расхаживать по залу.

Бертран ошибся в одном. На суд нас привели в кандалах, скованных по отдельности, но по рукам и ногам. Бежать отсюда было невозможно и надеяться на что-то в дальнейшем тоже не стоило. Единственной среди нас, кто обладал возможностью освободиться в любой момент, была ля Мамлон, когда находилась в комнате наверху, но она слишком увлеклась работой шлюхи, чтобы ей такое пришло в голову.

Мы – все двенадцать человек – стояли в ряд перед епископами, пока Пероль предлагал его светлости епископу порядок судебного разбирательства, которое предстояло вести в отношении нас.

Я являлась главной обвиняемой. Все остальные представляли собой лишь замешанных в преступлении свидетелей, сборище еретиков и ведьм, в отношении которых суду удобнее всего было вынести приговор в самом конце процесса. Если меня сочли бы виновной, значит, и их вместе со мной. Если же меня признали бы невиновной или еще до того, как меня признали бы виновной, их объявили бы повинными в преступлениях, караемых смертной казнью, а мне бы вынесли приговор как соучастнице.

Жак Пероль объяснил, что иногда удобнее всего выбирать те виды наказаний, которые соответствуют местным возможностям. Однако архиепископ наверняка будет рад узнать, что в данном случае выбор средств практически неограничен, поскольку Белибаст, главный палач короля Парижского, находится проездом в Альби и готов к работе. Это человек, невероятно опытный в своем деле. Кроме того, Ферблан, чрезвычайный головорез и мучитель короля Педро Арагонского, путешествует вместе с ним, так же как и Журден, личный головорез и мучитель из свиты виконта Симона де Монфора. Всех троих попросили прервать путешествие до завершения дел, связанных с праздником Святой Магдалины.

– Искусно ли эти ребята сдирают кожу?

– Да, мой господин.

– Умеют ли они вытаскивать глаза, не вырывая ресниц?

– Умеют, мой господин.

– Делают ли они вытягивание, снимают ли кожицу с пальцев?

– Они могут вытянуть и мужчину и женщину, мой господин. Их инструменты остро заточены и лежат наготове.

– Ну что же, на этом рассмотрение дела можно закончить, – объявил архиепископ. – Теперь члены суда встанут и огласят свой вердикт.

Такой поворот событий застал нас врасплох, да и Жака Пероля тоже.

– Позволю себе заметить, господин архиепископ, Ватикану необходимо знать, за что осудили этих людей, а также получить весомые доказательства их вины, – напомнил он.

– Кто она, эта женщина? Перроннель из Сен-Тибери широко известна и пользуется дурной славой. Она отвлекала простодушных жен от выполнения супружеских обязанностей и нанесла немало оскорблений его святейшеству папе. Нужно ли что-то добавлять к сказанному?

– Очень многое, мой господин. Помимо этого она виновна во многом другом. Осмелюсь предположить, вашей милости будет нелегко приговорить ее к битью кнутом и сожжению за то, что она пользуется дурной славой и развращала других женщин.

– Верно. Абсолютно верно. А теперь помолимся.

В конце концов мне предъявили обвинение в том, что я шлюха, еретичка, известнейшая конокрадка, убийца, сводня, ведьма, что я изменила королю Филиппу и оклеветала графа Тулузского. А еще в том, что я Транкавель, что я постоянно принижаю роль Церкви и являюсь врагом папы Иннокентия. Я пожирала младенцев, живых и мертвых, сырых и вареных, удовлетворяла свою похоть с ослами и козлами, меня видели скачущей по полям сражений в сопровождении нагой женщины, подручного дьявола и ритуальной куклы, сделанной из жести. А также я смешивала зелье и произносила заклинания, направленные против Симона де Монфора, виконта Каркассонского, вызывая выпадение зубов у его жены и пытаясь уморить вышеназванную Алису де Монморанси голодом.

Это было стандартное обвинение, которое, похоже, никого не удивило. Обвинить меня в чем-либо меньшем означало бы понапрасну собрать епископов.

Сперва допросу подвергли крестьянских девушек. Жак Пероль выстроил их в ряд и приказал говорить. Они не проронили ни слова, потому что не знали, в чем их обвиняют, а кроме того, никогда в жизни на них не смотрело столько глаз, даже овечьих, козлиных или гусиных.

После пяти минут молчания Пероль сказал торжествующе:

– Теперь вы видите, господин архиепископ, она поразила их всех немотой.

– Вюизанда, – обратилась я к одной из них, – скажи им, как тебя зовут