Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Младшие священники частенько приходили взглянуть на нас. В особенности местные монахи, которые ежедневно спускались в погреб, чтобы сквозь дверь поглазеть на женщин. Однако в целом с нами обращались неплохо и не подвергали оскорблениям. Полную ответственность за нас, как и с самого начала, несли люди Ги де Сореза. Нам позволили умыться и купить смену чистого белья. Кандалы, за исключением ножных, сняли.

В погребе сидело двенадцать человек – одиннадцать женщин и мой дружок, по-прежнему упорно называвшийся Жиббю. Хотя все мы прибыли из разных мест, в замыслы обвинителя входило представить нас в качестве участников одного шабаша и скопом отправить на костер.

Шесть женщин я не знала. Это были обычные молодые крестьянки из предместий Альби, оскорбившие соседа или собственных родителей, отказавшись выйти замуж за местного маньяка или золотушного кузена, усеянного бородавками и карбункулами, а также страдающего местным недугом – коричневым ртом. Нет ничего проще, чем назвать проявившую подобное своенравие девушку ведьмой, сказать, что она, бормоча вполголоса заклинания, наслала прочу на выживших из ума, слюнявых стариков и нескладных подростков, у которых по всему телу густо высыпали прыщи и гнойники. Коричневый рот при этом в расчет не берется, поскольку половина местных епископов поражена той же болезнью.

Остальные три женщины – это, конечно же, та веселая компания потаскушек, что проследовали впереди нас через подбадривающую толпу, располагаясь позади более чистых лошадей и на более удобных повозках.

Одной из них была столь любимая мною Мамли, хотя она и вела себя немного заносчиво теперь, когда публика оказала ей такое внимание. Девушку-Рыбу доставили в той же повозке, но она, найдя погреб слишком тесным для плясок, пребывала в угнетенном настроении. Когда мы попробовали вымолить для нее разрешение танцевать пять минут в день в чуть более просторном коридоре, Ги де Сорез ответил отказом, а мой словоохотливый стражник разъяснил, что в скором времени она попляшет вволю – когда с нее сдерут кожу и разведут огонь вокруг лодыжек.

Рукавичка тоже находилась здесь и философски относилась к своей грядущей участи. По ее словам, столькие мужчины обжигали ей ягодицы и подвергали всяким прочим надругательствам в течение ее недолгой жизни, что теперь ее нисколько не волновало, на какую жаровню придется усесться. Она также поведала нам о том, чего я не знала, а именно: ведьм обычно сжигают на костре из зеленых веток, которые, разгораясь, выделяют немало пара и дыма, и как только поднимется эта завеса, застилая взор праздным зевакам, палач подбирается поближе, чтобы удушить их сзади. А потому мы продолжали жить с надеждой.

Остается единственный вопрос: почему Мамли, Девушку-Рыбу и Рукавичку арестовали в первую очередь, если ля Мамлон была всего лишь колдуньей, по-прежнему хранящей на теле магические картинки, которые мог обнаружить любой священник, Рукавичка – еретичкой с высокогорных пастбищ, а Виолетта – обыкновенной умалишенной? Ведь большинство людей относится к одной из этих категорий или близки к этому, но тем не менее им позволено прожить отпущенный природой срок – семьдесят лет для мужчин и двадцать три года для женщин, не подвергаясь освежеванию или сожжению. Считается, что деторождение и понесшие лошади и так представляют достаточную угрозу их жизням.

Факты свидетельствуют о том, что их арестовали по прямому приказу моего дяди графа Тулузского. Он приказал согнать в одно место всех потаскух Лангедока, либо для собственного развлечения, либо для обращения их в монахини, дабы умиротворить папу. Узнав в моих подружках тех самых беспутных шлюх, что некогда составляли мою свиту, он усмотрел для себя шанс снискать благосклонность де Монфора, передав их в руки последнего, а сам тем временем занялся поисками очередного меча, годного, чтобы вонзить де Монфору в спину. Именно так ведут себя великие, вынужденные заниматься делами государства.

Я не беру в расчет слухи, гласящие, будто мой дядя поступил с ля Мамлон подобным образом, потому что она сделала всеобщим достоянием правду относительно его члена, постоянно охваченного лихорадочным ознобом. Мало кому хочется думать плохо о собственных родственниках, а я лишена возможности установить правоту одной из сторон, замешанных в этой истории.

Как я уже сказала, мы жили с надеждой. И жилось нам неплохо. Хотя Виолетта ля Вьерж и Рукавичка возвестили, каждая по-своему, что оставляют свое прежнее занятие и не позволят более мужчинам использовать их тела для телесных утех, облегчив таким образом двум родственным душам вознесение на Небеса, ля Мамлон непреклонно стояла на том, что собирается вознаградить своих многочисленных обожателей, работая до самого последнего вздоха и, если будет возможно, даже после того.

Для этой цели церковные власти отвели ей комнатку наверху. Да и попробуй они поступить иначе – это привело бы к бунту в Альби, Тарне, если не во всех землях Лангедока. Ее вдоволь обеспечили одеждой, а также чистой речной водой, поскольку хорошо известно – шлюхам нравится скрести свое тело по многу раз на дню, к несказанному удовольствию тех грязных парней, с которыми они потом ложатся.

К тому времени ей позволили ублажать горожан, местное крестьянство и быстро разрастающуюся шайку пилигримов и истово верующих, последние же в большинстве своем состояли из тех самых людей, которые последовали за ней в качестве ее личных паломников на юг Пиренеев, но затем обнаружили, что их острия указывают в противоположном направлении, безошибочно ведя их на север, в Альби.

Ля Мамлон разрешили по своему усмотрению брать плату с мужчин, жаждущих поклониться ее святым местам, но в основном заработанное уходило на содержание стражи и нас самих. Она неустанно подчеркивала, что тело ее – не собрание священных реликвий, а алтарь или даже, можно сказать, храм. В минуты откровенности она признавалась мне, что предпочитает думать о своем теле как об одном из тех вдохновенных пастбищ, в которых разгуливают святые, чтобы среди всеобщего цветения и распускающихся почек наблюдать за вращением солнц на небосклоне, и прислушиваться к Отцу Нашему, поверяющему свои самые восхитительные тайны. Говоря вкратце, ля Мамлон представляла собой божественный ландшафт, место, где вас поджидают чудеса. Обладая такой священной монеткой, остальные одиннадцать узников могли наесться досыта. У самой же бедняжки Мамли едва хватало времени, чтобы открыть рот.

Платила ли она за то, что ей позволили посвятить себя благотворительности? Боюсь, что да. Ей приходилось ублажать Ги де Сореза и его приближенных, а также сотни местных священников. И последние, хотя и получали все бесплатно, стоили ей вдвое дороже, потому что священник не только вымогает у тебя что-либо,