Семь летучих пассажиров - Марина Львовна Москвина

У меня даже дыханье спёрло – то ли от этого запаха, то ли оттого, что в окне я увидела входящего в мой подъезд Льва.

Почему-то он долго не звонил.

А когда позвонил, пролётом ниже – возле мусоропровода – стоял Витя Фанэра. Фанэра глядел исподлобья, жёг спички и бросал их на лестничную клетку. Ещё там стоял Лопатов.

– Приступим! – с ходу говорит Лев, не взглянув на клеёнку и выставленные сокровища. – Реплика!..

– «А вы когда меня полюбили?» – радостно выпалила я.

– Не то, – покачал головой Лев. – Будь сдержанней, Шишкина, в выражении своих чувств. Тогда зритель тебе поверит. Реплика!..

– «А вы когда меня полюбили?» – сдавленно говорю я, хотя всё во мне бурлит.

– Не верю! – сказал Лев. – Темпераментней! Больше искренности и непосредственности!

– «А вы когда меня полюбили?!!» – я выпучиваю глаза и напыживаюсь.

– Не гримасничай! – сказал Лев.

– «А вы когда…»

– Слащаво!

– «A вы…»

– Не кричи!

– «А…»

– Громче!

– «А вы когда меня полюбили?..»

– Не забалтывай роль! Не комкай! – Лев стоял спиной к окну,

На улице кто-то свистнул.

– У вас не стреляют в спину? – не оборачиваясь, спросил Цуцульковский.

– Да вроде нет, – говорю я.

Лев помолчал, а потом сказал:

– Ну так. Я пошёл.

Через три минуты в окне я увидела, как Лев вылетел из подъезда. Он летел долго, параллельно земле. За ним вдогонку летел его чёрный берет.

Потом Лев упал.

Я выбежала на улицу.

Под балконами в разные стороны удирали Фанэра и Лопатов.

Глаз у Льва заплывал, нос был расквашен.

– Они сказали, чтоб я к тебе не шёл, – объяснил мне Лев. – А я всё равно. А они: «Ну – только выйди!..»

– Что ж ты сразу-то, – говорю, – не сказал! Тебя бы со мной!.. Да тебя бы никто бы!

– Не захотел, – отвечает Лев.

И тут мне стало понятно, какую силу ценил в мужчине Карл Маркс.

Глава 11

За Араратом Нельсоновичем

Хорошо на улице – дым! Ворона клювом переворачивает картон: ищет – нет ли под ним червяка. На газонах обгорелые стволы новогодних ёлок. Бумага валяется! Жгут костры! Старушка тащит жёлтый в красный горох бидон!

Помойки!.. Голуби… Запах отсыревших картофельных очисток!

Дребезжат по тротуару самодельные самокаты, худые собаки носятся оголтелой стаей.

Всё, всё кругом сегодня облезлое! И весеннее, как старушкин бидон.

А мы – я и Нунка – идём забирать Мариам.

И, конечно, мальчишку, которого Мариам назвала Арарат.

За Араратом Нельсоновичем шли мы с Нункой. Потому что моя мама – на Алтае. Папа – в Ленинграде. Бабушка – до сих пор в Киеве, у бабы Маруси. А тётя Сирануш не пошла в целях конспирации.

Мы несём одеяло! Косынку на голову! Пелёнки, распашонки, синие ленты! И в отдельном узелке – платье для Мариам.

Всё это втайне от дяди Ованеса дала нам тётя Сирануш.

Ещё тётя Сирануш дала юбилейный металлический рубль. Она велела вручить его медсестре – той, какая отдаст нам Арарата.

«Товарищ! Придержи дверь! Не хлопай!» – прочитали мы на двери дома, в котором тогда, ночью, оставили Мариам.

Ну – что там творилось!

Дедушки!.. Бабушки!.. Толпа отцов!..

Кто-то шёпотом переговаривался, а кто-то – от волнения – наоборот!

Один отец в зелёном костюме и в фиолетовом пушистом берете прямо скандал своей маме закатил. Пристал – почему она обмахивается его носовым платком.

– Мои платки, – говорит, – это мои платки! И я не позволю, чтобы кто-то ими обмахивался.

– Но почему? – удивляется его мама.

– Почему-почему? – отвечает фиолетовый берет. – Потому что они мои!

Другой – сидит на клеёнчатом диване, химические формулы записывает.

– «Н2 – писал он, – СО2»!

Зачёркивал, ерошил чуб! А как вывели его жену с ребёнком, кинул блокнот и – к ним, зазвенев то ли мелочью, то ли ключами.

– Шишкина! – сказала Нунэ. – Нам нужен кто-то в этом роде!

Я и сама заметила – детей получали отцы.

Одни отцы. А не такие – типа меня или Нунэ.

Самым подходящим мне показался Бандурин Лёня. А Нунке – нет. Нунка хотела, чтобы это был армянин.

Я говорю:

– Армянин – большая редкость.

– А твой Лёня – не комильфо! – заявляет Нунка.

И я удивилась: так про некоторых людей говорит Цуцульковский.

– Нун, – спрашиваю я. – А «некомильфо» – это что?

– Лопух и брюки пузырями! – объяснила мне Нунка.

Интересно: будь я красавицей, как Нунэ или Лев, – нравились бы мне все – как сейчас? Или бы я тоже всех критиковала?!

Думали-думали, ни один «комильфо» на ум не идёт.

– Ладно, – говорит Нунка. – Идём искать Бандурина.

Мы разыскали его в школе. В кабинете физики собирался Лёня смотреть свой любимый фильм «Драконы острова Комодо».

– Чего это вы с тюками? – спрашивает Лёня.

А узнал, какое к нему серьёзное предложение, – сразу дал согласие.

– Бабуся в санатории! Делать нечего!.. – сказал он, когда мы вышли из школы. – Пока мамаша с работы не вернётся. Она мебель купила. Мне, правда, не очень. Слишком уж мягкая. «Не садись!..» «Испачкаешь!..» Мать у меня, вообще, со вкусом. А ключи отобрала, чтоб я без неё нашу мебель не попортил. «Чувствуй, – говорит, – себя, Лёня, облаком, парящим в небе!»

– Как это? – спрашиваю я у Лени.

– Мамаша у меня – йог, – гордо сообщил Лёня. – Каждое утро занимается этой… КАКИМУДРОЙ!

– Как это? – говорю я.

– Проснётся – и лежит, – солидно объяснил Лёня. – То в позе «кобры», то в позе «крокодила».

…Мы снова оказались среди отцов.

– Кто последний? – спрашивает Лёня.

– Держитесь за мной! – отозвался человек во всём чёрном.

В чёрной рубашке, такой же костюм с жилетом и в чёрном галстуке!

– На американского шпиона похож, – подметил Лёня.

Со своим шпионским видом «чёрный» человек списывал «Памятку отцам».

– Девчонки! Цветы! – вскричал вдруг Лёня и выбежал на улицу.

Мы с Нункой страшно разволновались, что он уедет сейчас за цветами – на рынок или в тёплые края.

Но Лёня вернулся, как раз когда появилась Мариам, а Арарат – в одеяле и в бантах – лежал на руках у медсестры.

Не сплоховал Лёня!

С жёлтым букетиком мать-и-мачехи он подошёл к Мариам и, пожав ей руку, всучил цветы!

Таким же образом он всучил медсестре рубль, и она – безо всякого – отдала ему Арарата.

– Приходите к нам ещё, – крикнула медсестра вдогонку.

А перед нами возник фотограф.

До этого момента он стоял в