Семь летучих пассажиров - Марина Львовна Москвина

коридоре с фотоаппаратом на шее и с таким унылом лицом, что трудно представить, как в одну секунду можно преобразиться.

Теперь в нём был праздник и ликованье.

– Поздравляю с новорождённым! – он щёлкнул вспышкой. – Фотографии получите почтой через три недели!!! – и опять уныло замер в коридоре.

Кряхтит и попискивает Арарат.

С видом парящего в небе облака несёт его Лёня.

– Девчонки! – говорит Лёня и блаженно улыбается. – Я этому фотографу дал адрес своей мамаши.

Глава 12

Возвращение

– Решается моя судьба, – сказал мне Лёня Бандурин.

Под дождём в шляпе из кожзаменителя стоял он у школы и грыз морковь.

– Как это? – говорю.

– Я в химкабинете позабыл горелку выключить. На ночь. И меня опять выгоняют с работы.

– Может, обойдётся? – говорю я.

– Бабусю жалко, – отвечает Лёня. – Она сейчас там. «Не серчайте, – говорит, – Евдокия Васильевна! Это он нескладный – весь в моего покойного папу – Пегасия Николаевича. Такой же был завертяй, Царствие ему Небесное!..»

– Бабуся, – добавил Лёня, – до сих пор матери простить не может. Хотела, чтоб меня в честь него Пегасием назвали.

– А сам-то ты чего хочешь? – говорю я. – Чтоб выгнали? Или чтобы нет?

– Чтоб выгнали, – отвечает Лёня. – Тогда я учиться буду – на циркача.

– Ого! – говорю я.

У Лёня всегда были задатки: он здорово ходит на руках и запросто чешет ногой за ухом!

… – ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ЕСТЬ ЖИЗНЬ?! – вчера с балкона третьего этажа воскликнул дядя Миша Айзберг. – Планеты как-то живут, развиваются. И нигде нет такого безобразия, как у нас.

Он имел в виду Валерку Лопатова, чтобы тот музыку сделал потише. А если говорить вообще, то как раз мне это «безобразие» очень нравится.

Мне нравится, что нигде – во всей огромной и бесконечной Вселенной – нет больше ни одного Лёни Бандурина!

Да взять, к примеру, моего папу – читателя такого количества газет, что в прошлой четверти макулатуры наш класс сдал больше всех!

Но если мне кто-нибудь скажет: «Есть много людей, как твой папа, – серьёзных, солидных и очень рассудительных», – значит, этот кто-то и слыхом не слыхивал, что ПАПА однажды купил себе аккордеон!

Красно-перламутровый, немецкой фирмы «Herold», он пах чемоданом, а над кнопками регистров сверкали три вроде как бриллианта!

По «Самоучителю» на этом невозможной красоты аккордеоне папа разучил единственную песню и громко распевал её с утра пораньше:

Солнце светит, лучи, словно ласка!

Каска медная тонет в луче-е-е-е…

Ах, вот в этой сверкающей каске

Ходит милый мой на каланче!

– Хо-хо! – кричала из кухни бабушка.

– Он пожарник толковый и ярый! – подхватывали мама и баба Маруся из Киева. – Он ударник такой деловой! Он готов погасить все пожары! Он не хочет гасить только мой!

Правда, потом он его забросил. Сунул на антресоли и забыл. Но тогда-то ведь – пел!..

И – я думаю – разве во Вселенной найдётся что-нибудь похожее на Нункин Схоторашен! Даже нет – на всю Армению!

Я там, жалко, не была. Моя Армения – это Нунка.

И картина в комнате дяди Ованеса – с изображением горы Арарат.

И горячие пироги с травой «женьгядхатс», которые тётя Сирануш печёт всегда в конце апреля.

И вот этот стих древнего армянского поэта. Я читаю его – громогласно, – когда мне кажется, что никто не слышит.

Очнитесь, распахните взор,

Закрытый сонной пеленой!

Движенье вечное светил

В ночи узрите над собой!

И если вечная любовь

Любовью нас дарит своей,

То пусть тогда моя душа

Соединится утром с ней!

И если радость и любовь

Мне суждены у врат любви,

Пусть утром удостоюсь я

Любви и всех наград любви!

И если душу должно мне

Отдать любви – я рад любви!

И муки претерпеть готов

Я за бессмертный взгляд любви!..

Я шла из булочной, а впереди прямо к моему дому шагал солдат.

На спине – вещмешок со скрученной рулетом шинелью. А посерёдке над карманом рюкзака большими печатными буквами синей ручкой было написано: «Н. Ш. Паремузян».

Глава 13

Залётный схоторашенец

Везёт же мне. Например, сегодня взял и ни с того ни с сего пришёл Лев.

Я думала – он всё. Больше не придёт!

– Шишкина, – говорит Лев. – Не знаешь, где Нунэ?

А я ему так обрадовалась и говорю:

– Знаю! Поехали – покажу!!

– Поехали, – говорит Лев.

Вот мне нравится разглядывать – кто что несёт!

На Пушкинской площади мимо Пушкина несколько человек пронесли одинаковые абажуры.

У остальных, будто икра какой-то огромной рыбы, – апельсины в авоськах!

А мы со Львом по очереди держим Арарата.

– Надо открыть ему лицо, – говорит Лев. – Может, он эту поездку запомнит на всю жизнь.

Я соглашаюсь! Со всем – что бы он там ни говорил!..

Это ж ведь Лев Цуцульковский! Невероятно, какой сегодня счастливый день.

Из подвальных окошек гостиницы «Центральная» тянет печёными булками. Согнувшись, я и Лев суём туда головы. Нашим глазам предстаёт ужасное зрелище: гигантский бак, белое тесто и жёлтая, неправдоподобной длины рука месит его здоровой палкой:

– БРРЫМ! БРРЫМ! БРРЫМ! БРРЫМ!

– Фу! Какая рука, – говорит Лев.

– Рука есть, а человека нет, – обнаруживаю я, просовываясь всё дальше и дальше. – Это механизм!

– Дай посмотреть Арарату! – велит Лев.

– Дети! Куда вы суёте ребёнка? – раздаётся над ухом чей-то голос.

Возле нас со Львом стоит низенькая тётя в плаще, с кудрями и в голубых тапочках.

– Товарищи! – кричит она прохожим. – Стоят дети и суют чёрт-те куда ребёнка!

– Выбирайте выражения, – с достоинством говорит Лев.

– А вы не суйте, – строго сказала женщина.

– А мы и не суём, – говорит Лев. – Мы показываем!

– Что? – не унимается тётя.

– Как булочки пекут, – вежливо отвечает Лев.

– Ну – это показывайте, – довольно-таки дружелюбно разрешила тётя.

И пошла, наконец, своей дорогой.

А мы – своей, к памятнику Юрию Долгорукому.

Здесь Лев с Араратом чуть-чуть обождут.

Я направляюсь к кафе «Птица».

– Куда? – дверь загораживает швейцар.

– На свадьбу! – говорю я.

– …ТАШИ-ТУШИ!!! – кричит кларнетист, похожий на гвардейца кардинала, и прижимает к губам кларнет.

– КЕЦЕ ПЕСА – стучит барабанщик в армянский барабан – дехол.

Третий музыкант играет на аккордеоне. У него кривой нос и прямой пробор, белый, как след