Диалог модерна: Россия и Италия - Елена Васильевна Охотникова

В принципе, присутствуют все канонические элементы, положенные этой сцене, но стоит начать всматриваться в детали и начинается то, что делает прерафаэлитов революционерами от искусства.

На переднем плане картины мы видим маленького ангела, в руках у него лилия, и получается, что Дева Мария, юная дева, еще не повзрослевшая до своей главной роли, вышивает «с натуры». И ангел тоже еще совсем маленький. Это в сцене Благовещения нас встретил бы взрослый вестник Гавриил, а здесь мы видим как бы картину в картине – два временных плана: сейчас и то, что непременно будет. Совмещение пластов времени, попытка рассмотреть ту реальность, разбить предсказуемость каноничного изображения и заставить зрителя снова чувствовать, снова проживать – вот что интересует этих художников.

Им становится важно вернуть искусству близость с настоящим человеческим опытом, вернуть искусству функцию, потерянную в академической живописи, – отображение правды. И в этой правдивости, в этом поиске, не останавливаясь, они идут до конца. Они подобны детям, которые все время задают академическому миру взрослых вопрос «почему?» Почему так? Как было на самом деле, что чувствовали, какими были те, про человеческую историю которых мы забыли, веками отражая слепок той правды, которую посчитали красивой и достойной канона?

И следующий шаг к правде – выбор натуры. Какие они, героини Россетти? Он пишет их с натуры, причем с самой близкой ему натуры – это его мать и сестра, и это не идеализированный женский образ, лишенный времени и национальной принадлежности, это самый настоящий английский тип, рыжеволосая, угловатая Мария, совсем такая, как девушки, которых можно встретить на улицах.

Если эта, первая картина братства, была встречена сдержанно, то вторая, авторства Милле, уже вызвала поток критики и настоящий скандал, хорошо демонстрирующий, какие именно основы взялось потрясать искусство этих молодых художников.

«Христос в родительском доме» Милле, картина 1850 года. Посмотрим на нее и на совсем другой взгляд на вещи, который предлагают прерафаэлиты. Опять тот же заход – смешение жанров, с одной стороны, – история Христа, с другой – фактически жанровая сцена. Эти художники задаются вопросом: а что мы знаем из живописи о Христе, каким мы его знаем? Мы знаем Его младенцем, знаем во славе, знаем в страстях, но ведь было время его земной жизни, его времени, когда он был больше человеком, рос, играл с братьями, помогал своему земному отцу в плотнической мастерской, эта каждодневная бытность, в которую практически никогда не заглядывали художники, которым была интересна высшая точка славы, но не сама жизнь. И как Милле разрешает это разговор о жизни Христа в красках?

Перед нами маленький мальчик 7–8 лет, ребенок – Христос. Его изображение очень критиковали. Больше всего прошелся по этой картине Диккенс, он говорил, что рыжий, неприятный, грязный мальчишка – Христос и Богоматерь, – тоже какая-то то ли торговка, то ли какая-то женщина из таверны, – все они какие-то неидеальные, какие-то слишком живые, слишком настоящие. И что в фокусе сцены: вот этот мальчик протягивает ручку маме, ручку, которую он поранил о какую-то из щепочек в этой же мастерской. И что делает мать? Что делает невозможным воспринимать эту картину отстраненно, что будоражит зрителя? То, что художник возвращает в этой сцене зрителю естественные чувства: очень женские, с одной стороны, благоговение матери перед ребенком, она стоит перед ним на коленях, в практически молитвенной позе, он и сын ей, и Бог, и одновременно с этим совершенно естественное материнское движение, знакомое каждой матери – эта нежность, с которой она прикасается к нему. Вот он протягивает ей израненную ручку, и она дует на нее этим естественным, незаученным, а данным от природы движением, и в этой сцене вечная магия и вера, что от материнской ласки проходит любая детская боль. И одновременно с этим эта израненная ладошка – обращенная прямо к зрителю – это религиозный символ, мы уже знаем, что это стигмат от того гвоздя, которым будет распят Христос. Здесь же в самой картине можно найти и орудия Страстей Христовых, и символы Тайной Вечери, причастия и т. д. Но в фокусе прерафаэлитов совсем другое: настоящая жизнь, какой она была. И одновременно почти постмодернистское предложение читать вещи и изображение со многих сторон, с разными слоями интерпретации.

О чем искусство для прерафаэлитов. С одной стороны, о том, что нет никакой пропасти между прошлым и настоящим, все герои исторических саг, все герои Священного Писания – это прежде всего люди, совсем такие же, как те, что живут теперь. Прерафаэлитам интересна природа человеческая, в нее они готовы всматриваться и на нее они учат смотреть современников.

С другой стороны, искусство для них – это про то, что чудо, что Событие происходит каждый день, каждую минуту, каждое сейчас, что нет и не будет подходящего момента или подходящей позы для воплощения великого – все великое в нас и оно уже случается.

Оказывается, что прерафаэлитам удалось сдвинуть тектоническую плиту, плиту, которую, по их мнению, можно было считать надгробной для искусства правды, – им удается развернуть фокус на живое, на зрителя, на время, на самого художника. И становится понятно, почему в их искусстве так много буквальной детализации (за которую любит прерафаэлитов зритель) – вся эта рукотворность, вся эта вдумчивая правдивость тканей и узоров, вся эта красочность исходно для них – не про сценический эффект, а про конструирование мира путем, каким его конструирует Бог, во всех деталях, каждая из которых самоценна, каждая из которых важна.

Что еще нового добавляют прерафаэлиты в язык живописи и что станет важным для модерна, смотрящего на них.

Прерафаэлиты во многом «воспитывают» зрителя, значительно расширяют его представление, например, о женской красоте, вводя в эстетический оборот разные женские типы (квинтэссенцией этого можно считать, например, картину «Невеста»). И это очень важный урок, потому что, в принципе, история искусств учит нас тому, что красиво и что некрасиво.

Для романтиков-прерафаэлитов очень важным стало обращение к национальной традиции. Персонажи Шекспира, атрибуты рыцарской и английской готики, герои национальных легенд и сказок. Весь этот фокус на национальном потом будет развивать и стиль модерн.

Да, постепенно искусство прерафаэлитов переродится в то, чем эти художники меньше всего хотели быть – в салонное искусство. Его будут покупать, его будут тиражировать, его будет очень много. Его и сейчас очень много. Собственно, в до сих пор существующем и важном для нашего разговора магазине Liberty в