По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Ты тоже много не болтай, — заметил кто-то. — А то и свое семейство осиротишь.

— Неправда, — неожиданно вырвалось у Артемки. — Неправда, что большевики против России. Большевики — это которые за трудовой народ.

— Ишь ты! — присвистнул солдат. — А ты откуда знаешь?

— От батьки, наверно, — раздалось из темноты. — А ты спи, паренек, не твоего это ума дело. Сами разберемся.

И солдаты разбирались сами, часто беседуя по вечерам в караулке. Однажды, разыскивая Дубца, Артемка заглянул в караульное помещение. Солдаты пили кипяток с сухарями. Здесь же у стола сидел Дубец, свертывая козью ножку.

Бородатый солдат со шрамом во всю щеку, ни к кому не обращаясь, спросил:

— А интересно, что сейчас немцы поделывают?

— Ясно, что! — зло откликался другой солдат. — Пиво пьют да сосиски жрут.

Дубец покачал головой и усмехнулся:

— А я думаю, не жрут и не пьют. И в блиндажах у них такая же пакость, как и у нас, и холодно им, и голодно, и многие офицеры так же солдат по морде хлещут. Они так же, как и мы, по своим родным тоскуют. Солдат — он мужик или рабочий, и нам все равно, на каком он языке говорит. На что хотите спорить могу, что им тоже несладко, не мед распивают.

Артемка не верил своим ушам, что Дубец так громко, при всех, может говорить о немцах. А тот, словно угадав мысли Артемки, встал, открыл дверь и выглянул в коридор.

Разговор продолжался, но теперь солдаты, словно сговорившись, по очереди открывали дверь и смотрели, не подслушивает ли кто-нибудь в коридоре.

— Да, война всем поперек горла встала, а не только нашему взводу, — закончил разговор Дубец и добавил: — Ее кончать пора.

Как собирался кончать войну Дубец, Артемка не знал. А когда тот вышел, кто-то из солдат тихо сказал вслед:

— Правильные они мужики, ребята! Большевики-то...

* * *

Новый, 1916, год офицеры встречали на квартире у капитана Соколова. Фельдфебель послал Артемку снести туда корзину и помочь денщику. С трудом дотащив тяжелую корзину до двери, где жил Соколов, Артемка позвонил. Вышел низкорослый, конопатый солдат. «Это, наверно, и есть денщик», — подумал Артемка. Торопливо, словно чего-то боясь, солдат провел его в маленькую кухоньку, половину которой занимала печь. Артемка выложил содержимое корзины на стол. Денщик, покачивая головой, сокрушенно вздыхал при виде водки, колбасы, сыра.

— Значит, тоже воюют? — спросил Артемка.

— Тише ты, — испуганно сказал солдат.

За стеной были отчетливо слышны голоса. У Соколова на пирушку собрались офицеры.

— Кто там? — спросил мальчик у денщика.

— А погляди, — кивнул тот на дверь.

Артемка заглянул в приоткрытую дверь. В комнате находились почти все офицеры полка. Среди них был и поручик Рогожин, этот, как ему казалось, несколько странный человек.

— Давай аккуратно разрезай припасы и укладывай их на тарелки, — велел денщик Артемке. — А я пойду стол накрывать.

Дверь снова осталась приоткрытой, и Артемка отчетливо слышал все, что происходило в комнате.

— Запомните, господа, — говорил Соколов. — Мы, офицерское, а главным образом, дворянское сословие, выросли вместе с царем и монархией. Мы научены служить престолу, и если рухнет строй, рухнем и мы. До республики наша толстозадая избяная Расея не доросла. Вы говорите: народ. А кто он, ваш народ? Неграмотный мужик, который вам же за десятину земли горло перегрызет.

— Свобода только робко стучится в дверь, а такие, как вы, уже пугаете ее, — возразил ему Рогожин.

— Свобода? А на кой мне черт эта свобода? Хотите дать свободу черни? Вот тогда-то ваша свобода и скажет «тю-тю». Нет, господа, я предпочитаю не манифесты, а казачьи сотни.

За дверью наступило долгое молчание: по-видимому, офицеры не хотели спорить с Соколовым.

Держась за правую щеку, на кухню вернулся денщик и тяжело опустился на стул. Один глаз у него заплыл. Он плакал, как маленький ребенок, поминутно трогая огромный, фиолетового цвета, синяк, и это было страшнее, чем если бы он ругался самыми последними словами.

— Кто тебя так? — спросил Артемка.

— Соколов, штабс-капитан. За что, спрашиваю, ваше благородие? А он мне и говорит: «Долго копаешься, мерзавец. Надо было вовремя стол накрыть».

Денщик намочил полотенце и, прикладывая его к синяку, всхлипывая сказал:

— Вот вроде бы из господ офицеров один только Рогожин ничего — человек душевный. И, скажи на милость, никак в толк не возьму, отчего это люди разные бывают. Уж сколько я этих самых офицеров перевидел, а все думаю, как это и зачем бог так в жизни устроил.

Артем мысленно подбирал нужные слова, которыми бы можно было ответить денщику. Но так и не нашел этих слов. Невольно вспомнил он Дубца, который умел любой трудный вопрос объяснить простыми словами. Он живо представил себе багровое от постоянного пьянства лицо штабс-капитана Соколова и невольно вздрогнул, когда из-за двери донесся сухой, скрипучий голос:

— Еще один банчок, господа? По маленькой...

Денщик между тем продолжал:

— Спросил я у попа — отвечает: «Не твоего ума дело, так бог порешил». Офицера спросил, на войне убили его потом, царствие ему небесное, а он меня в морду. «Я, — говорит, — эту заумную дурь из тебя вышибу»,

Из-за двери донесся резкий голос Рогожина:

— ...Я тоже из дворян, и с самого раннего детства мне в голову вбивали одну мысль: ты — соль земли, ты — повелитель в жизни, опора всей государственности. Мы жили в Москве, и я видел, как ведет себя наше дворянское офицерство. Помню, однажды пьяный ротмистр избил солдата. Обычная, казалось бы, история, а солдат вечером повесился. И не мало мне такого пришлось в жизни увидеть. Наша Россия вся живет ожиданием чего-то нового, какого-то невиданного переустройства. Революция? Пусть она! Но я боюсь другого: слишком много крови будет. А это страшно, господа...

То, что дальше пришлось увидеть Артемке, было дико и страшно. В этот вечер волосатый кулак штабс-капитана прогулялся и по его лицу.

И только перед рассветом, усталый, с синяком под глазом, пришел Артемка в казарму и сразу завалился на нары.

10. Артем едет в Петроград

Конец 1916 года. Неспокойно было в рабочих районах Петрограда. В гарнизоне, среди солдат, тоже шло глухое брожение. Испуганное царское правительство, стараясь