По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

Лосев, Щербатов и Лапшин, внимательно наблюдая за Артемом, часто задумывались. Семнадцать лет — это возраст, когда человеку уже дано многое знать и понимать. Артем многого еще не знал и не понимал. Он тянулся к знаниям, хотел понять все, что происходило вокруг. Пускай наивно, путаясь в событиях и фактах, но в общем Артем правильно рассуждал о войне, о царе, о капитализме. Такие понятия, как диктатура пролетариата, эсеры, меньшевики, социализм, были для него далеки. Артему требовалось пройти ускоренный курс политических знаний, ведь ему нужно было стать солдатом приближающейся революции. Он должен был пройти школу революционной борьбы.

Правильно считал Щербатов, что прежде всего ему нужно пройти трудовую школу и получить рабочую специальность. Щербатов хотел, чтобы Артем, как и его отец, стал фрезеровщиком, и Артем стал учиться фрезерному делу. Здесь, на заводе, была и другая школа, не менее важная для него. Школой были разговоры рабочих, открыто выражавших свое недовольство, обсуждавших положение на фронтах, рвавшихся в бой с самодержавием, с капиталистическими порядками.

— Смотри, слушай, думай, делай выводы, — говорил Иван Васильевич Щербатов.

И Артем смотрел, слушал, делал выводы. Не всегда они были правильными. Но с каждым днем он понимал все больше и больше.

Лапшин неторопливо раскрывал секреты своего мастерства, а на нетерпеливость Артема, хотевшего все уразуметь сразу, отвечал так, что не поймешь, — всерьез говорит дядя Саша или шутит.

— Станок, милый, к тебе еще не привык. Потерпи, пока привыкнет.

— Когда же он ко мне привыкнет?

— А тогда же, когда и ты к нему. Тут дело обоюдное. А ты хочешь сразу.

— Похрапывай, посапывай, — посмеивались над Артемом другие рабочие, — авось к сорока годам и научишься.

— Зачем к сорока? — говорил Лапшин. — Раньше научится. Придет в одно утро в цех, а станок от радости так и засветится, заулыбается, вот тогда, значит, и подружились. Сразу видно будет.

Дело шло вовсе не так уж медленно. Лапшин был хорошим учителем, большим мастером своего дела. Исподволь, без нажима, где подсказом, а больше показом, он учил Артема.

— Не рви, не суматошься, старайся понять, — говорил дядя Саша своему ученику. — Понять старайся. А руке дай привыкнуть. Тогда все пойдет!

Понять надо было не только фрезерный станок. Понять надо было многое. Артем очутился в огромном рабочем коллективе, жившем своими законами. Здесь ценили умение, мастерство, любили острую шутку, говорили обо всем прямо, открыто. Спорили резко, кляли на чем свет стоит и плохие заработки, и трудную жизнь, и больше всего — войну.

Агитацию среди рабочих вели представители различных партий — не только большевики, но и меньшевики, и эсеры... И в этом надо было разобраться, и это надо было понять.

Как-то Артем спросил у своего учителя:

— А вы что так стараетесь, дядя Саша? Ведь на капиталистов работаем. Нас голодом морят, а сами наживаются. Зачем же нам стараться?

Лапшин ответил не сразу. Он поднял на лоб защитные очки, посмотрел на Артема, хмыкнул, склонился над ящиком с запасными фрезами и долго копался. Достав нужную фрезу, он пристально поглядел на Артема.

— Может, и зря я тебя учу. Ты еще без году неделя здесь, а я полжизни в этом цехе, — задумчиво сказал Лапшин. — Да разве настоящий рабочий человек на работу сердится? Наша сила в том и состоит, что мы умеем работать. На нас земля держится. А то, что мы на них работаем, так это же временно, дура. Еще немного — и будем работать на самих себя, а их по шее... Они на земле временные, а мы постоянные! Понятно? Кому ты будешь нужен, Артем, если работать не научишься? Даже себе не будешь нужен. Ты, брат, счастливый, — скоро все это кончится. Не на них, на себя поработаем!

Больше Артем не спрашивал, для чего нужно трудиться, но с каждым вопросом, а вопросов возникало много, он обращался к Лапшину, и тот отвечал спокойно, уверенно, а иногда и зло. Так старый рабочий учил молодого не только фрезерному делу, но и жизненному опыту, не менее нужному и важному, удалял, как он говорил, «мусор из мозга».

Как-то Щербатов, встретившись с Лосевым на заседании Выборгского комитета, спросил:

— Ну, как мальчишка?

Лосев усмехнулся:

— Ничего, сделаем большака.

— Какого большака? — не сразу понял Щербатов.

— А это он сам такое словечко раздобыл. Слышал его в казарме от солдат. Сильное слово, а? — И повторил про себя, словно взвешивая его: — Большак! Так в народе большую дорогу называют.

Щербатов ответил:

— Вот только времени у меня нет наблюдать за мальчишкой. Вижу его редко. Вроде бы работает. Обтирается около Лапшина.

Еще и месяца не работал Артем на заводе, как его вызвали к управляющему. Он шел к нему со стесненным сердцем: ученика, да еще через посыльного, не станет же зря сам управляющий вызывать. Дядя Саша успел шепнуть:

— Ты, парень, держи ухо востро. Подлейший человек наш начальник.

Стесняясь грязной спецовки, стараясь не задеть мебель, Артем вошел в кабинет и вздрогнул: в одном из кресел сидел тот самый плюгавый шпик, который приводил его в участок. Управляющий восседал за массивным столом, заставленным безделушками, и с любопытством разглядывал Артема.

На заводе управляющего звали Шишкастый из-за тех шишек, которыми были усеяны его лицо и бритая наголо голова. Заметив, что Артем мнется возле дверей, не решаясь ступить на ковер, управляющий ободряюще кивнул:

— Проходи, проходи, садись на стул. — Он повернулся к шпику: — Вот этот и есть? Клевцов, кажется? Ну, чего же ты не садишься?

— Да я постою. Сидеть-то вроде некогда. На сдельщине ведь я.

— Вот-вот, — почему-то обрадовался управляющий. — Но это ничего, ничего. Хоть время, говорят, деньги. Словом, наш с тобой разговор сегодня может дать тебе много денег. Много денег, Клевцов. Ты меня понимаешь?

Артем промолчал.

— Не понимаешь? Ты у меня на заводе недавно, верно ведь?

— Верно.

— Вот видишь, а мы тебя уже и заметили. Мы таких уважаем, даже если они простые рабочие. Ты у господина Рогожина жил?

— Да, — ответил Артем.

— Он тебе родственник, что ли?

— Нет.

— Кто же?

— Никто.

— Вот тебе и раз. Да ты не стесняйся. Сейчас на оборону многие из разорившихся господ работают.

«Так вот они за кого меня принимают, — подумал Артем. — Но куда все же клонит Шишкастый?