По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

смелый, положил листовки под одеяла, сунул листовки в карманы шинелей, Артем и Сенька удивлялись вместе со всеми. Когда возникали споры, друзья старались больше слушать. Так их учили — слушать, присматриваться, не выдавать себя, вмешиваться в разговор только тогда, когда необходимо будет объяснить правду, в которой не сумели разобраться другие.

Товарищи по казарме сами умели разбираться в правде. Так было даже лучше, что Артем и Сенька оставались в тени. Хотя начальство притворялось, что все в порядке и причин для беспокойства нет, но, конечно, в казарме у них были «свои люди».

Солдат, большей частью крестьян, очень интересовал вопрос о земле. Споры о земле возникали так же часто и так же ожесточенно, как и споры о войне. С землей не все было ясным. Вот, к примеру, как же будет с помещиками — всю землю у них будут отбирать или часть? В том, что землю будут отбирать, никто не сомневался. Придется ли выплачивать за землю, или «отберем и все»? Или как быть в таком случае, когда лучшие земли оттягают себе кулаки-мироеды, а бедняку опять же достанется земля подальше и похуже. Земля — она тоже разная, как и люди...

— Землю тем, кто работает на ней, — сказал как-то Артем. — Вот так и будет справедливо...

— Ну так ведь и мироед на земле работает. Сам работает и семью свою заставляет, всех своих чад и домочадцев. А батраки у него только на сезон.

Однажды Артем поднялся в верхний этаж казармы и присел на одну из коек неподалеку от группы солдат. Они заметили его и замолчали. Артем сказал:

— Чего ж замолчали-то? Не бойтесь, не побегу, не доложу. Небось из того же котла щи хлебаю.

— Это верно, ребята, — раздался сзади веселый голос.

— Видали? Дитев и тех в армию берут. Ведь еще совсем мальчонки, — сказал один из солдат.

— Это верно, — поддержал его другой солдат. — У меня такой же растет. И как подумаю, братцы, что и у него жисть может быть вроде моей, — хоть волком вой, а кто виноват? Все он... царь!

— На воле, слышь ты, неспокойно, говорят? — повернулся солдат к Артему. — Листовочки тут опять появились. Верно в них про войну и царя написано. Только мне вот насчет земли неясно. Ты не знаешь, часом, как насчет земли будет?

Легко вспомнилось все, что слышал от Лосева, и Артем решил вступить в разговор. Солдаты вначале удивленно переглядывались, а потом стали внимательно слушать. Он говорил не только о земле. Все, что узнал за последнее время, требовало выхода. Слова шли к нему сами, он не подыскивал их. Кому должна принадлежать земля? Да только тому, кто на ней трудится. Заводы? Тоже. Власть? Рабочим, крестьянам и солдатам.

— Капиталисты ведь не захотят, чтобы войны не было. Наша кровь — их денежки. И никто, кроме большевиков, не захочет, чтобы власть была наша.

— Это точно, — подтвердил пожилой солдат и посмотрел на Артема. — Скажи на милость, как все растолковал!

...Послышались крики в коридоре: «Выходить строиться во дворе!» Кто-то, громко выругавшись, сказал:

— Опять «левой-правой»!

Солдаты нехотя наматывали на ноги еще сырые портянки и обмотки. У некоторых шинели сохли у двух больших печек, и от них шел пар; наверно, хозяев этих шинелей офицеры вдосталь заставили поползать на учениях. Бородатый солдат, натягивая свою старенькую шинелишку, только вздохнул: «Эх, служба царская!» — и легонько подтолкнул к дверям Артема.

Через несколько минут полк стоял во дворе на примятом и скользком, как каток, снегу. После жарко натопленной казармы, попав на холод, люди дрожали. Офицеры бегали перед строем, придерживая шашки: кого-то уже вытащили из рядов и сразу отправили под арест.

Артем и Сенька стояли далеко друг от друга. Артем был выше многих солдат в роте, а Сенька из-за низкого роста оказался на левом фланге. Сейчас они не могли даже переглянуться и перекинуться парой слов.

Пожилой полковник в длинной кавалерийской шинели, которая скрадывала его полноту, появился перед строем. Сосед Артема удовлетворенно протянул:

— На ученья не погонят, слава те, господи! Речь будет сейчас...

Полковник, взмахнув затянутой в лайковую перчатку рукой, крикнул:

— Солдаты!

Очевидно, ему показалось, что крикнул он недостаточно громко, и он повторил:

— Солдаты! Вы являетесь защитниками отечества и опорой трона. Сейчас немецкие шпионы и жиды пытаются посеять смуту, но вы, пролившие кровь...

Солдаты слушали полковника невнимательно. Слова были надоевшие, давно уже потерявшие для солдат всякое значение. Хотя полковник и говорил, приспосабливаясь к солдатскому языку, стремясь быть простым и понятным, но одни и те же слова — об отечестве, о царе, о врагах внутренних и внешних. Они — офицер-помещик и рядовые солдаты, крестьяне и рабочие, — понимали всё по-разному. Полковник говорил «царь-батюшка» — и как-то весь подтягивался, демонстрируя свою верноподданность, готовность пойти за этого «царя-батюшку» хоть сейчас же в огонь, а солдаты усмехались, — они знали цену этому «царю-батюшке». Глупый, жестокий и самонадеянный мракобес, проклятый венценосец дорого обходился народу. Кровью расплачивались миллионы людей за его бездарность.

Осипший полковник стал говорить об усилении борьбы с врагами внутренними, и в это время из строя послышался голос:

— Ладно, знаем! Ты о главном скажи: скоро ли войне конец будет?

Полковник или не расслышал крика, или сделал вид, что не расслышал его. Его звонкий, раскатистый баритон разносился по казарменному двору:

— ...пролившие кровь, вы были и останетесь надежной опорой нашего государя, который утвердит свою волю, разум и могущество. Завтра нашему полку высочайше повелено выступить против мятежников и всеми мерами подавить бунт. Может быть, придется применить оружие... Опора трона...

И снова кто-то крикнул:

— Дозвольте сказать, ваше благородие!

Полковник, недовольно оборвав речь, спросил:

— Ну, что там еще?

— А мы, ваше высокоблагородие, не желаем больше подпирать то, что сгнило!

Офицеры забегали, выискивая того, кто кричал. Солдаты угрюмо молчали. Полковник хлопал перчаткой по руке, с нетерпением ожидая, когда кричавший крамольник будет обнаружен. Офицеры сделали попытку пройти в задние ряды, но солдаты теснее прижались друг к другу плечами.

Молоденький, с птичьим лицом, прапорщик остановился перед Артемом и взвизгнул:

— Прочь с дороги!

Артем стоял навытяжку, не шевелясь. Ему было страшно и вместе с тем весело от того, как визжит прапорщик. Но тот неожиданно взмахнул рукой, и Артем почувствовал короткий, обжигающий удар по щеке.

Прапорщик был ниже его