По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— С нами, солдат? Молодец! Пойдем вместе фараонов бить...

* * *

С этого дня Артем считал себя настоящим революционером. Он участвовал в революционных демонстрациях, стрелял в полицейских, митинговал, выполнял поручения партийной организации. Но членом партии большевиков он еще не был. Он еще только начинал проходить великую школу борьбы за справедливость против гнета и насилия.

Многого он еще не понимал, не всегда знал, как ответить на вопросы своих товарищей, что надо сказать на митинге. Митинги возникали стихийно, чуть ли не на каждом углу. Политических партий в февральские дни семнадцатого года обнаружилось такое множество, что разобраться было сложно. Красные банты нацепляли на себя чуть ли не все. Буржуазные газеты кричали о бескровной революции.

Во главе Временного правительства после отречения царя оказался... князь Львов. Не царь, так князь. Что из того, что и он, этот кратковременный правитель, также нацепил на себя красный бант.

Лосев, Щербатов и Лапшин привлекали Артема к революционной работе, давали ему поручения, объясняли непонятное, требовали от него, чтобы он находил время для чтения книг. Часто Артему казалось, что книги сейчас — лишнее, что сейчас нужно действовать. Однажды он так и сказал об этом Щербатову.

— Действовать, конечно, надо, — ответил Щербатов, — спать нельзя, можно все проспать. Но ведь как ты будешь действовать, если в мозгах темно, если в них много путаницы? Ясная цель должна светить нам впереди. И надо знать, какими путями дойдешь до этой цели, какими средствами добьешься победы. Дело наше большое, общечеловеческое, его нельзя проиграть из-за невежества. Революция — это не пых-пых, пострелял и покричал «ура». Придется нам и воевать, и бороться, и строить. Для этого нужны знания. Горячности у тебя хватает, а вот знаний... знаний мало.

Времени для книг почти не было, но все же Артем прочел все рассказы Горького, какие только смог достать. Тут были: «Макар Чудра», «Мальва», «Двадцать шесть и одна», «Песня о Соколе». Но все же впечатление, оставленное в его памяти «Песней о Буревестнике», было ни с чем несравнимо. Эта песня жила не только в памяти Артема, она жила в его сердце, он весь слился с ней.

Все чаще и чаще заходил Артем на завод, беседовал с дядей Сашей. Лапшин привлекал его к работе в большевистской организации завода. И на вопрос Артема, скоро ли он снова будет работать на заводе, Лапшин улыбаясь отвечал:

— Подожди, парень, придет и твое время.

5. Встреча с отцом

В городе становилось все тревожнее. Пройти обратно на Выборгскую было нелегким делом. Въезд на мост охранялся казаками, и одному солдату с винтовкой идти по улицам было рискованно. Это Артем отлично понял, когда увидел троих офицеров — угрюмых, злых, стоявших около одного из домов. Ему казалось, что они только и ждут, чтобы схватить его, затащить во двор и расправиться.

Он свернул сначала на одну, затем на другую улицу, пока не оказался на Троицком мосту. Отсюда можно было пройти на Петроградскую сторону. Неподалеку жил Рогожин, и уже через пять минут Артем дергал знакомую ручку звонка.

Открыла ему Надежда, ахнула и, схватив за рукав, втянула в прихожую. Торопливо помогла стащить шинель, подтолкнула его к кухне:

— Иди, иди. Голодный небось? Солдатские-то харчи впрок не пошли — зеленый стал. А мы уж вспоминали тебя, вспоминали.

Артем показал глазами на дверь, ведущую в комнаты.

— Дома?

— Дома. Сидит у него какой-то. В гимназии вместе учились. Мой руки, обедать дам.

Артем вымыл руки и, поглаживая стриженую голову, сел за большой кухонный стол. Надежда хлопотала возле плиты и продолжала рассказывать:

— Барин тебя искал, куда-то звонил. Потом вышел сюда, да грустно так и говорит: «Сгинул куда-то парень». Я тогда еще озлилась — вот, думаю, неблагодарный какой. А ты, значит, в солдаты? — Надежда тяжело вздохнула. — Такая уж, значит, судьба...

— Не судьба, — улыбнулся Артем, — надо так.

— Чего тебе надо-то? Молодой, хочешь кровушку пролить? Или лишку завелось?

Артем рассмеялся, так зло допрашивала его Надежда. Он пошутил, не зная еще, как Надежда отнесется его шутке.

— Да вы, тетя Надя, за большевиков, значит? Они тоже против войны.

Надежда, задержав над кастрюлей уполовник, повернулась и строго поглядела на Артема.

— А если хочешь, то и за большевиков, вот как. Бывает, подумаю, что Митеньку опять на войну возьмут, так и побежала бы к самому главному. Кто у них главный-то?

— У кого?

— Ну, у большевиков?

— Ленин.

— Вот к нему... Да в ноги бы бросилась — просить, чтоб скорей война кончилась. Чего ты оскалился-то? На вот супу поешь. — И, подумав, вынула из кастрюли и положила в тарелку большой кусок мяса.

После обеда красный, разморенный Артем робко спросил:

— Тетя Надя, а нельзя ли... табачку бы мне...

— Курит! — всплеснула она руками. — Научился уже!

Артем курил редко и неумело, скорее подражая взрослым, чем из желания курить. Но сейчас ему и впрямь захотелось покурить, и он сказал как можно солиднее:

— Так ведь не маленький...

Ахая и качая головой, Надежда отправилась в комнаты.

Вместе с Надеждой в кухню вошел Рогожин и, протянув руку, улыбнулся:

— A-а, вот где ты, пропащий! Куда же ты исчез?

— Все некогда было, Дмитрий Алексеевич.

— Скажите, пожалуйста, какой занятой стал.

Он увел Артема из кухни и у двери в кабинет подтолкнул:

— Входи, входи.

Артем нерешительно вошел. У стола стоял и курил офицер. Он обернулся на стук двери.

— Прошу любить и жаловать, друг мой — Володя Зимин. Недавно прибыл с фронта. Большевик, между прочим. Вот о нем я тебе, Володя, и рассказывал.

Рогожин за плечо подвел к нему Артема. Прапорщик Зимин улыбнулся и протянул Артему руку.

— Здравствуй. Ты что, в запасном полку?

— Да.

— Вот и я к вам назначен.

Артем, поглядев на Рогожина, замялся, но, доверившись открытому взгляду Зимина, сказал:

— У нас офицеров... которых убили, а которых заперли.

— Многих убили? — нахмурился Зимин.

— Троих. Полковника, штабса и прапора. Самые звери. Что теперь будет? Я в полк попасть не могу.

— Ты был там?

— Да.

— На Знаменской полиция?

— Да. Стреляли. Ну и мы тоже.

Рогожин, нервно дернувшись, отошел к окну.

— Начинается! Опять кровь... Я больше всего боялся этого. Опять сироты, вдовы, — чудовищно! Свои своих убивают.