По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

Когда деталь была готова, Артем сам снял ее. Лапшин сказал одобрительно:

— Ничего. Помнишь, чему учил тебя. Молодец. Ну, так когда же именины?

Он смотрел теперь на Артема с лукавой улыбкой, и в глазах его бегали хитроватые огоньки.

Артем обиженно молчал. Коротко рассмеявшись, Лапшин закашлялся, прижимая руку к груди:

— О-ох, не могу! Племянничек-именинничек... Ну, поработай пока у станка, а я отдохну малость. Так как насчет дела — все знаешь?

Лапшин закурил и с наслаждением затянулся едкой махоркой.

— Одним словом, времени у тебя в обрез, — сказал он. — Учиться строю будете ходить на Охту, а то и за Пороховые — знаешь, на пустыри, там и стрелять можно. Далековато, но в городе негде. Винтовки все хранятся в «шанхае». Знаешь, где «шанхай»?

Артем знал «шанхай» — так на Металлическом заводе звали угольные бункера, где зимой и летом спали прямо на кусках угля рабочие-китайцы.

— Сходи туда, посмотри.

«Шанхай» охраняли два красногвардейца. Один из них был китаец в промасленной, разорванной одежде, через дыры которой при каждом движении проглядывало голое, черное от угольной пыли тело. Только красная повязка на рукаве китайца была свежей, яркой, как весенний цветок, неожиданно расцветший на грязной от дождей земле.

Артем изучающим взглядом посмотрел на китайца-красногвардейца. Рабочий, заметив, спросил:

— Дружка встретил, что ли? Проходи, товарищ.

Артем ответил глухим голосом:

— Я буду военному делу обучать... Клевцов моя фамилия. Кто распорядился поставить его в такой одежде на пост?

Китаец широко улыбнулся.

— Моя сам ходи, сам плоси. Моя не плохо.

— Не плохо? — задохнулся Артем. Не жалость, а другое чувство владело им сейчас. Не заглянув в бункер, где хранилось оружие, он повернулся и пошел обратно в цех. Лапшин встретил его удивленный.

— Уже сбегал? Вот молодец.

— Сколько китайцев в отряде? — спросил Артем.

Лапшин внимательно поглядел на него поверх очков.

— Шесть человек.

— А вы видели, как они одеты? — спросил Артем. — И кто распорядился их ставить в тряпье на пост? Это же люди!

Лапшин выключил станок, ни слова не сказав, пошел к выходу. Артем остался в цехе, сел на ящик и зябко передернул плечами. Он решил ждать Лапшина.

Старик скоро вернулся. Он медленно остановился возле Артема и, не глядя на него, сказал, словно продолжая прерванный разговор:

— Да, брат, они люди... Дай бог, какие люди! А я, между прочим, недоглядел, в первую очередь я... Вот так-то!

Он стоял возле остановленного станка, пальцы его трогали холодную поверхность металла, и Лапшин, казалось, разговаривал теперь со своим станком:

— Оденем. Оденем людей. Свое отдадим. А тебе, брат, тоже спасибо за науку. Не видел я, стороной проходил. Ах ты, черт, как это нехорошо. Стоит, улыбается, а на улице мороз. Камень, а не человек. Ли звать его. Ах ты, как нехорошо.

Наутро человек двадцать пришли на завод со свертками. Охрана заставила их развернуть пакеты. Там были старые ушанки, варежки, шарфы, брюки, валенки с подбитыми пятками, даже прохудившийся пиджак... Лапшин принес пахнувшее нафталином касторовое пальто и, не заходя в цех, свернул к «шанхаю».

7. Отец и сын

На заводе всем, кому мог, Артем рассказывал о своей встрече с отцом, и все относились к этому известию радостно.

Он рассказал о своем отце и Сеньке. Тот покраснел, отвернулся и пробормотал:

— Вот здо́рово!

— Ты приходи, — ласково сказал Артем. — Я батьке про тебя рассказывал. И как сначала подрались, и как потом подружились... Придешь сегодня?..

Сенька мотнул головой:

— Не могу. Занят я. Делов — вот столько, — и провел ладонью по горлу.

Артем не мог понять, что происходит с другом; самому ему было не разобраться, и он спросил об этом отца.

Клевцов сделался мрачным и, положив Артему на плечо тяжелую руку, объяснил:

— А не кажется ли тебе... Сенька ведь сирота, не так ли?

— Так.

— Может быть, он просто немного завидует тебе, а? Может, ты был, ну, чересчур радостен, что ли, и ему стало на минуту больно, что вот у Артема вернулся отец, а к нему уже никто никогда не вернется. Может так быть?

Артем был не согласен.

— Так, значит, и дружить нельзя? Если б у Сеньки кто-нибудь нашелся, мать или отец, я бы только радовался за него. Завидовать счастью товарища, как хочешь, а это нехорошо. Да, нехорошо!

Но отец, все еще мрачный, покачал головой:

— Ишь ты, какой острый! «Нехорошо! Нехорошо!» Прямолинейно судишь о людях, Артюша. Человек — явление сложное, чувство у него тоже сложное, и жизнь у всех нас была не малина. А ты с ходу: «Нехорошо!» Нельзя так! Ты попрощался с Сеней?

— Нет. А зачем?

— Его уже, наверно, нет в Питере. Сегодня он уехал на фронт, будет распространять нашу газету.

Артем был потрясен. Сенька, рыжий Сенька, лучший друг — и ничего не сказал ему, что уезжает на фронт! Это было, как ему казалось, изменой дружбе.

— Вот тебе письмо от него, — отец протянул свернутый листок.

Письмо было написано наспех корявым Сенькиным почерком:

«Эй, долговязый. Меня посылают в окопы по делам, так что не горюй, брат, все в порядке. Батьке твоему кланяйся, а еще знай, что я был и буду твой верный друг.

Сенька».

Скомкав письмо, Артем разволновался. Отец притянул его к себе.

— Ты что, сынок? Ну, чего ты! Ведь по делу твоего друга послали, по нашему большевистскому делу. Так надо...

Слово «надо» давно уже для Артема было магическим. Он обнял отца.

— Держись, Артемка! — продолжал отец. — Твой Сенька делает большое, важное дело на фронте, а ты здесь...

* * *

С утра до вечера Артем был теперь за городом в небольшой роще, начинающейся сразу за Пороховыми. Домой он возвращался иззябший, голодный и усталый, наспех съедал, что оказывалось дома, и, ложась на старый диван, уже не чувствовал, что пружины больно впиваются в тело.

Отец приходил позже. Он проводил по Артемкиным волосам большой жесткой рукой, грустно улыбался и, тоже без сил, валился на скрипучую кровать, накрывшись стареньким одеялом.

Наутро оба вставали разбитые, с синеватыми тенями под глазами. Артем не жаловался, не говорил, что он устал,