По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

на голову, и, не будь на его плечах золотых погон, мог сойти за измученного латынью замухрышку-гимназиста. На миг все поплыло у Артема перед глазами. Он не замечал, что теперь все внимание солдат и офицеров приковано к ним. Оправившись, чуть отступив назад, Артем изо всей силы ударил в маленькое, с круглыми совиными глазами лицо, ударил, боясь промахнуться, таким маленьким оно ему показалось, но когда он услышал, как под пальцами что-то хрустнуло, обрадованно подумал: «Не промахнулся!»

Чьи-то руки оттащили его в задние ряды. Из-за спин, загородивших его, он не видел, как прапорщик упал, зажимая рукой разбитое в кровь лицо, как вытаскивают наганы офицеры, а из дверей казармы, подгоняемый командой, выскакивает караул.

Он двинулся вперед со всей всколыхнувшейся шеренгой. Сухо и одиноко щелкнул один, затем другой выстрел, кто-то громко закричал, все смешалось. Сенька стоял рядом с Артемом и держал его за рукав.

— Пусти, — рванул Артем. — За всё...

— Не надо, — спокойно ответил Сенька. — И так уж всё. Наши сейчас винтовки разбирают.

4. Началось!

«Старшо́го» выбрали быстро: все проголосовали за отнекивающегося пожилого солдата, по фамилии Цветов.

— Брось, батя! — сказали ему. — Грудь у тебя в крестах, борода отличительная — значит, старшо́й и есть.

Когда в казарму пришел Лосев, старшо́й встретил его честь-честью и сам проводил на верхний этаж. Там солдаты уже ждали кого-нибудь из большевиков, нетерпеливо поглядывая в окна. Отсюда просматривались не только двор, но и вся улица. Если появятся карательные войска, обстреливать их отсюда было бы удобно.

Поднимаясь по лестнице, Цветов не удержался и спросил Лосева про землю: как с ней будет, если царя все-таки свергнут. Лосев пошутил:

— Погоди, батя, не все сразу. Сначала царя свергнуть надо, а там никто из вас не будет в обиде. Сами делить землю будете.

Артем едва успел поздороваться с Лосевым; он был назначен в караул и, грохоча по ступенькам коваными сапогами, сбежал вниз, досадуя, что не сможет побывать на митинге.

Вместе с двумя солдатами он встал у ворот. Трое караульных на одном посту никого не могли удивить: время было тревожное. Цветов распорядился никого не впускать и не выпускать.

По улице шли люди, заполнив ее до краев. Они пели революционные песни:

...А деспот пирует в чертоге златом,

Тревогу вином заливая.

Но грозные буквы давно на стене

Чертит уж рука роковая...

Падет произвол и восстанет народ...

Сверху, с третьего этажа казармы, грохнул винтовочный залп, и толпа, на секунду дрогнув, остановилась, но никто не упал. Артем, испуганно подняв голову, увидел высунувшиеся из форточек стволы винтовок: они целили в небо. Тогда, подняв винтовку, он сам начал стрелять вверх, потом сдернул папаху и радостно закричал:

— Ура-а-а-а!

Солдаты караула распахнули ворота. Рабочие заполнили казарменный двор. Сильные руки подняли Артема и стали качать, он очутился в самой середине толпы, высоко поднял винтовку, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь штыком. Когда его опустили на землю, пожилая работница, до самых глаз закутанная платком, вдруг обняла его и поцеловала холодными губами. Женщина плакала и, всхлипывая, говорила:

— Теперь солдаты за нас. Родные вы мои...

Кто-то хлопал Артема по спине, кричал: «Спасибо! Спасибо!» Очнулся он только тогда, когда насмешливый девичий голос произнес над самым ухом:

— Да ведь он еще совсем мальчишка!

Артем обернулся. Сзади стояла девушка, и первое, что он увидел, были смеющиеся, удивительно ясные, словно налитые прозрачной голубой водой, глаза.

* * *

Толпа вынесла Артема на Литейный. Широкий Литейный проспект был виден с моста во всю его глубину. Повсюду колыхалось море людских голов, и он понял: «Началось!»

— Да, началось, — как бы отгадав его мысли, сказал Щербатов, когда взволнованный Артем вбежал к нему в комнату. — Теперь народ не остановишь.

Артем усмехнулся и посмотрел в окно. А там шумело людское море. Красные флаги, знамена распустились над ним, словно паруса. В сторону Невского шли рабочие Выборгской стороны.

Вместе с Щербатовым они вышли на проспект и примкнули к демонстрантам.

«То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и тучи слышат радость в смелом крике птицы...» — вспомнил Артем слова из «Песни о Буревестнике».

Какими-то окольными путями на Литейный проспект проникли колонны из-за Невской и Нарвской застав. Радостное чувство владело Артемом. Он хотел одного — действовать.

На Невском колонны сворачивали влево, к Знаменской площади. Возле Аничкова моста Невский проспект был перекрыт: стоял эскадрон казаков. Похоже, что его только что пригнали сюда: от разгоряченных лошадей шел густой, клубящийся в морозном февральском воздухе пар. Кто-то рядом с Артемом тревожно сказал: «Неужели посмеют?»

Откуда-то донеслось протяжное: «Эскадрон!» — и кони сорвались с места. Демонстранты шарахнулись к домам, открывая широкий проход.

Казаки, хмурые, не глядя по сторонам, проскакали по проходу.

На Знаменской шел митинг. Ветер налетал порывами, и до Артема доносились лишь отдельные слова.

— Про что говорят? — спросил Артема усталый, с ввалившимися щеками человек, стоящий рядом.

— Кажется, про войну. Плохо слышно.

О чем другом мог говорить оратор — маленькая фигурка, поднявшаяся над толпой, как не о войне. О ней думали все. От нее шли все беды. «Нас призывают... до победного... — слышал Артем. — А мы хотим... хлеба... мира...»

Вдруг толпа дрогнула, и раздался громкий, протяжный крик:

— Поли-и-и-ци-я!

Из-за Балабинской гостиницы вырвались конные полицейские. В воздухе тускло блеснули шашки. Артем увидел, как покачнулось знамя. На какую-то секунду его полотнище закрыло полицейского. Вокруг знамени завязалась борьба. Полицейского стащили с лошади. Замелькали шашки. Вдруг в толпе раздались возгласы, хлестнуло несколько выстрелов.

И в это время Артем увидел девушку, ту самую, которая сказала о нем: «Совсем еще мальчишка». Она тоже пробиралась вперед, к полицейским, которых стаскивали с коней демонстранты. Артем крикнул, не слыша самого себя: «Куда! Куда! Убьют!» — но девушка не обернулась. Подняв перед собой винтовку, Артем щелкнул затвором, поймал в прорезь мушки серую фигуру пристава и дернул спусковой крючок. Мимо. Он выстрелил еще раз, и фигура тяжело рухнула с лошади. Больше у него патронов не было. А сзади чей-то истошный женский голос повторял:

— Да стреляй ты... Стреляй!..

Он рванулся вперед за серым платком девушки, чтобы остановить ее, но она уже скрылась. Артем растерянно оглянулся. Стоявший за ним человек, по виду рабочий, ударил его по плечу