По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Или возмездие, — в тон ему подсказал Зимин. Но Рогожин воспринял это иначе.

— Ну да, возмездие! Кому? Царю, царице, царедворцам — и только. Поверь, мне было бы не жалко их, не боюсь всероссийского безумия. В конце концов, у меня тоже золотые погоны и дворянский титул, и даже поместье. Не пойми меня неверно: мне не жаль ни титула, ни поместья, ни погон. Мне жаль, что есть пропасть между нами и ими, через которую нам не перешагнуть. Ты скажешь, что ты перешагнул? Не обижайся, друг Володя, но ведь...

— Ты хочешь сказать, что я не дворянин, а отец у меня — инженер и только, и никаких традиций? И что я большевик?

Они продолжали, по-видимому, спор, который прервали с приходом Артема. Сейчас они словно забыли, что он здесь.

— Вот ты весь в этом, Митенька, — продолжал Зимин. — И все твои шатания-болтания здесь. Ах, кровь проливают! А сколько лет — да что лет — веков! — эти цари проливали народную кровь? Город-то наш на крови? На крови. Вспомни девятое января. На Дворцовой площади царь в рабочих стрелял. Помнишь? Наверное, тогда ты так не ужасался: кровь, кровь! Нет, брат, насилие — это повивальная бабка революции... Ну да хватит, мне пора.

Он поднялся и протянул Рогожину руку, потом повернулся к Артему:

— Ты в полк? Пошли вместе.

Одевая в прихожей шинель, Зимин негромко сказал Рогожину:

— Так ты все-таки подумай! Революция только начинается...

Рогожин кивнул. Надежда помогла Артему застегнуть шинель, оправляя сзади складки, перекрестила его и, встав в уголок, скорбным взглядом проводила к двери.

* * *

Незнакомого офицера в полку встретили с настороженным, недоброжелательным вниманием. За эти годы солдаты насмотрелись на офицеров. Одни сразу лезли бить морду, другие заискивали и заигрывали: «Ах, братцы!»

Но Зимин, спокойно выслушав рапорт Цветова, сказал:

— Садитесь, — и сел сам, распахнув шинель. Он никому не предлагал папирос, хотя все кругом дымили яростно едкой махоркой. Он не говорил: «О чем побеседуем, братцы?» — и не улыбался, стараясь доказать провозглашенное равенство граждан России. Он сидел, курил и внимательно оглядывал солдат.

Артем, который привел сюда Зимина, чувствовал себя неловко: мало ли что о нем самом могли подумать. Путаясь в словах, он тихо сказал Цветову:

— Этот прапорщик — большевик. Зимин ему фамилия.

Цветов не сразу понял Артема, но затем поспешно произнес:

— Как же... как же... знаю... А ты посмотрел бы у дверей. Неровен час...

Артему очень хотелось послушать, о чем будет говорить Зимин, но надо было идти. Внизу, пригревшись возле печки, дремал Сенька. Артем толкнул его, и Сенька сразу раскрыл свои зеленые глаза, потянулся, точь-в-точь как кошка, и сказал зевая:

— А и-и-и пожрать охота! У тебя ничего нет?

Выворачивая карман, Артемка вытащил кусок хлеба, разломил его и протянул половину товарищу. Семен жадно откусил и стал жевать.

— Вот спасибо! — Он подозрительно взглянул на Артема. — А ты откуда его взял? Вроде не солдатский хлеб.

— Ешь, ешь, — успокоил его Артем. — Я в доме одном был. Ну, у Рогожина.

— Это офицерик твой?

* * *

Вскоре в жизни Артема произошло чрезвычайное событие — его вызвали в дежурку к телефону. Взволнованный, прибежал он туда. До сих пор ему самому не приходилось разговаривать по телефону. А тут вдруг слова: «Клевцов, к телефону!» Кто же его может вызывать, кому он нужен?

— Ты чего мешкаешь? — набросился на него дежурный, — тебя из Комитета требуют. Поторапливайся!

— Какой Комитет? — удивился Артем.

— Какой? — уж совсем озлился дежурный. — Объясняй тут! Сказано, позвать Клевцова — и все! Точка!

Клевцов подошел к телефону, робко взял трубку, услышал короткое:

— Клевцов?

— Так точно!

— Артем Клевцов?

— Так точно!

— Явиться немедленно в Петроградский комитет. Не знаешь где? На Петроградской стороне...

Адрес ему растолковали, и Артем отправился. За ним увязался и Сенька. Вместе они вышли за ворота, вместе свернули на набережную, занесенную снегом. К заводу шла смена, и Артем невольно вглядывался в серые, угрюмые лица рабочих.

— А чего им радоваться-то, — сказал Сенька, отвечая Артему на невысказанный вопрос. — Царя сбросили, а хозяева все те же. И у них, и у нас. Все как было. Слыхал — нас вроде на фронт собираются послать. А войне конца краю нет.

Артем остановился. Попасть сейчас на фронт, в окопы, казалось ему диким и нелепым. Он ничего не слышал о том, что полк собираются направить на фронт, и стал расспрашивать Сеньку о подробностях: где и как тот узнал, верное ли это дело или только слухи?

— Слышал, — сказал Сенька. — От писаря слышал. А он все знает... Погонят — и пойдем! Куда денешься?

Артем чертыхнулся, махнул рукой.

— Это еще посмотрим, — сказал он. — Не все осталось по-старому. Есть Советы. Есть Петроградский комитет. Вот придем, надо будет рассказать там. Только верное ли это дело? — опять усомнился Артем. — Скажешь, и попадешь впросак. Нехорошо будет...

— Верное, говорю тебе, — твердо сказал Сенька.

Перейдя Гренадерский мост, они спросили у встречного чиновника, как пройти в Петроградский комитет. Тот передернул плечами.

— В большевики записываться идете? Ищите сами.

— Вот гад, — сказал Сенька. — Из буржуйчиков, видать.

Искать долго не пришлось. В вестибюле дворца балерины Кшесинской швейцар в ливрее с пышной бородой равнодушно оглядел их бесцветными глазами и отвернулся.

— Тоже гнида, — сказал Сенька. — Не любит! Смотри, не любит! Холуй! Заменить, наверное, забыли.

Артем и Сеня поднялись на второй этаж. Там они увидели Лосева, который разговаривал с худощавым человеком в пенсне. Человек этот что-то горячо и требовательно говорил Лосеву, тот только кивал головой.

— А это кто? — спросил человек в пенсне, окинув Артема и Сеню внимательным взглядом. — Откуда?

Лосев объяснил.

— Полк вроде на фронт собираются отправить, — сказал Сеня.

Человек в пенсне — это был Антонов-Овсеенко — нахмурился. Очевидно, эту новость он слышал не впервые и она его отнюдь не радовала.

— Плохо, очень плохо, — сказал он, — не успели мы... Зимин туда только пришел. За три дня много ли можно сделать? Ладно, пойдем, — сказал он Сене и повел его куда-то. Артем остался с Лосевым.

— Есть для