По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Елки-палки, а ты как сюда попал?

Услышав возглас товарища, остальные солдаты прекратили пилить и посмотрели на Артемку.

— Я, дяденьки, — проговорил Артемка, — я... отсюда, — и он показал на дыру в заборе.

Переглянувшись, как будто ничего не произошло, солдаты возобновили работу. Колун вновь увяз в сыром полене; вытаскивая его, солдат спросил:

— Чего тебе здесь надо, парень?

— В солдаты поступить хочу, чтобы на фронт уехать, или уж в музыкантскую команду, — робко смотря солдату в глаза, ответил Артемка.

Солдат от удивления свистнул и, почесав в затылке, ответил:

— Не перевелись, видно, дураки-то! А ты чей будешь? Отец, мать у тебя есть?

— Никого у меня нет, — угрюмо ответил Артемка. — Я сам...

— Сам по себе, выходит, хозяин, — засмеялся солдат.

Солдаты прекратили работу и прислушивались к этому необычному разговору.

— А вы, дяденьки, скоро поедете на фронт? — спросил Артемка.

— Уж досыта хлебнули. Мы теперь команда выздоравливающих. Дураки только на фронт хотят.

— Вы были на фронте? — воскликнул Артемка. — Ну, как там?

— Да что как? Горячего до слез хлебнули, кровушкой своей умылись. В окопной грязи поползали вдоволь, и вши чуть не заели. Э-эх! — выдохнул солдат, с сожалением глядя на Артемку. Со злостью всадив колун в полено, он добавил: — Выдрать бы тебя. Ишь чего захотел, дуролом.

— Так я же в музыкантскую команду, здесь, в казарме, — виновато ответил Артемка. — Тут тебе и одежда, и хлеб, и каша...

Уже который день Артемка питался черными, одубелыми сухарями с водой. Да, так жить дальше было нельзя. Но и на фронт ехать ему уже не хотелось.

В казарму, через лаз в заборе, Артемка стал ходить ежедневно. Солдаты привыкли к нему и часто угощали щами и кашей из черной чечевицы, которая казалась ему невероятно вкусной.

Зная стремление Артемки поступить в музыкантскую команду, один из солдат указал ему капельмейстера, к которому следовало обратиться с этой просьбой. Артемка впервые видел капельмейстера, и тот показался ему особенно важным. Высокий, с большими черными напомаженными усами, капельмейстер полкового духового оркестра сиял, точно золотая монета. Артемка, наученный солдатами, благоговейно вошел в комнату, которую занимал капельмейстер.

— Значит, это ты? — спросил капельмейстер. С ним уже успели поговорить солдаты. — Батька где у тебя? — стал он расспрашивать, доставая из кармана брюк камертон.

Артемка догадался, что сейчас предстоит проверка слуха, он замялся, не зная, что сказать об отце. Его выручил сам капельмейстер:

— Значит, убили батьку? Так сказать, за веру, царя и отечество?

Артемка молчал. Не мог же он сказать, где находится его отец. Его бы сразу выгнали из казармы.

— Знаешь, что это за штука? — капельмейстер показал камертон.

— Знаю. Но забыл, как его называют, — ответил Артемка.

— Камертон это. Понял? Камертон. Становись сюда, — показал он Артему.

Ударив о рукав камертоном, капельмейстер поднес его к самому уху Артемки.

— Слышишь?

— Слышу. Жужжит, — ответил Артемка.

— «Жужжит...» — недовольно повторил капельмейстер. — Вот когда я поднесу его к твоему уху, ты в тон ему тяни на той же ноте: «А-а-а!» — Капельмейстер вновь ударил камертоном по рукаву и поднес его к уху мальчика. — Ну, чего же ты? Тяни...

И Артемка стал тянуть.

— Громче, шкет, громче! — закричал капельмейстер.

Артемка старательно затянул во всю силу своего голоса. Лицо капельмейстера перекосилось так, словно он выпил уксусу. Ни слова не говоря, он сильно ударил ручкой камертона Артемку по голове.

— В моей подметке слуху больше, чем у тебя, у шкета, а голос, пожалуй, у осла и то лучше...

Артемка хотел что-то сказать, но капельмейстер закричал на него:

— Пошел вон!

Растерянный, выбежал Артемка на улицу. Большая шишка на лбу красноречиво говорила о его музыкальных успехах. Столпившиеся у крыльца солдаты поняли все.

— Ничего, бывает, парень, — успокаивающе произнес один из них.

В это время подошел унтер Дубец, и солдаты стали горячо просить его оставить «приблудшего» при взводе. Дубец давно приглядывался к парню. Мальчишка нравился ему. Не отвечая на просьбу солдат, он взял Артемку за руку и повел его за каменный сарайчик — вещевой цейхгауз полка.

За цейхгаузом была спортивная площадка, на которой стояли заборы, брусья, «кобыла», вырыты ровики, заполненные водой, висели набитые сеном мешки. На учениях солдаты кололи их штыками. Между двумя столбами была прилажена железная перекладина, отполированная до блеска натруженными солдатскими руками.

— Так как, говоришь, фамилия твоя? — спросил Дубец, садясь на пустой ящик из-под снарядов.

— Клевцов, — доверчиво ответил Артемка, покраснев от волнения.

Унтер-офицер Дубец, с его всегда добрыми с лукавинкой глазами, нравился Артемке, и он решил рассказать о себе все без утайки. Подробно рассказал он об отце, о том, как попал из Питера в Вологду. Рассказал он и о приютской жизни, о монахе Ферапонте, о мастерской гробовщика, о ресторане, о Тихоне и полицейском филере Мишке Косом и, наконец, о своей неудавшейся поездке на фронт.

— А не врешь ты, парень? — настороженно спросил Дубец.

Мальчик растерялся от этих слов, во рту у него пересохло, а в горле застрял какой-то комок, который он никак не мог проглотить.

Дубец почувствовал состояние Артемки и снова спросил:

— А чем ты все это доказать можешь?

Артемка растерялся еще больше. Он не думал, что придется кому-то доказывать прожитую им нескладную жизнь. Не в силах справиться с волнением, он отвернулся.

Дубец нежно притянул мальчика к себе.

— Ну, что ты разнюнился, сынок. А в солдаты еще хочешь! Ну, ладно, переговорю с батальонным, чтобы тебе разрешили жить в казарме. Не горюй, парень.

Вечером Артемка не пошел в сырой и холодный подвал. Он ночевал в казарме.

Здесь, в запасном полку, тон задавали выздоравливающие солдаты, направленные из лазаретов. Все они уже вдосталь хлебнули окопной жизни и с ненавистью говорили о войне.

По вечерам солдаты тихо напевали протяжную грустную песню:

Эх, пойду ли я, сиротинушка,

С горя в темный лес.

В темный лес пойду

Я с винтовочкой.

Сам с охотой пойду,

Три беды я сделаю.

Уж как первую беду —

Командира уведу,