По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

И, чем громче рев толпы, тем в большую ярость она приходит, тем беспорядочнее становится шествие. Люди уже не идут, а бегут. Звенят выбитые в окнах стекла, осыпающиеся осколками на землю. Трещат ворота, вышибаемые дубинками, оглоблями.

Вот по тротуару прошла девушка, она забыла или не хотела перекреститься на икону, и захмелевший Тихон ударом гирьки сшибает ее на землю. Ее топчут ногами бегущие дальше пьяные лавочники и громилы. Артемка знает эту девушку. Это Катя Козлова, дочь прачки, ласковая, милая девушка. Артемка закрыл лицо руками и прижался к забору.

Когда через минуту он очнулся, то увидел, что Сенька стоит на коленях у трупа девушки. Он держал безжизненную руку, искал пульс.

— Все, кончилась... — сказал он и поднялся с колен.

— У, гады, — погрозил кулаком Сенька.

А толпа уже катилась дальше с диким криком:

— А-а!.. Бей!.. А-а!..

Ночью, в тесной каморке, Артемка никак не мог уснуть. Он забывался в тревожной дреме на какие-то минуты и сразу же просыпался. Снова лежал с открытыми глазами и все вспоминал дикую сцену погрома, свидетелем которой был.

* * *

В «Вологодских губернских ведомостях» появилась заметка:

«Вчера в нашем городе произошла патриотическая манифестация населения и мобилизованных солдат. Она еще раз показала глубокую и нераздельную любовь народа русского к своему государю и к Великой России. С молитвой на устах, с именем божьим, с верой в Его Императорское Величество, правоту и разум Его, шли люди по улицам старинного русского города, и это было символом Единения...» И дальше: «Беспорядки, о коих поговаривают обыватели, происшедшие в городе во время патриотической манифестации, не так уж и велики и тем более простительны: слишком уж был велик этот подъем и глубокое чувство, движущее не рассудком, а сердцем русского человека...»

На кладбище, о чем газета сочла за лучшее умолчать, было похоронено десять человек — всё жертвы этой «манифестации».

8. Друзья собираются на фронт

Полк уехал на фронт. Гостей в ресторане становилось все меньше. Мелитина закрыла убыточный ресторан и уехала в деревню. На прощанье разговор был короткий:

— Ты уже не маленький, поди, пятнадцатый пошел. Не пропадешь. А это тебе на первую пору...

«Пять рублей, — подумал Артемка, — не ахти какие большие деньги». Но на первую пору и они были поддержкой.

Артемка перебрался к Сеньке в подвал. Днем они продавали газеты, вечерами ловили на реке бревна и тоже продавали; выручка шла в общий котел. В тот год осень выдалась жаркая, даже старики божились, что такой жарищи в этих местах никогда не случалось.

Артемка с ужасом думал, как они будут жить зимой; ему не верилось, что Сенька в этом подвале уже зимовал.

На сырых, липких стенах подвала были расклеены картинки: бородатый генерал на коне, лихой казак, чубатый и улыбающийся, с нанизанными на пику немцами. Мужичок-солдатик на коленях за колючей проволокой, а над ним видение: богоматерь с младенцем. А под картинкой:

За Русь святую, за дело святое

Поднялся на битву рабочий народ.

Пусть имя его да пребудет с тобою,

Пусть гимн душа твоя гордо поет!

Артемку поначалу рассмешило: «Пусть гимн душа поет», но Сенька неожиданно обиделся:

— Чего смеешься-то?

— Да так. Чудно как-то.

По ночам Сенька воевал и выкрикивал во сне: «Эскадрон, заходи-и-и!.. Шашки — к бою!» И, конечно же, это он, Сенька, придумал убежать на фронт, стать разведчиком или, на худой конец, попроситься в кавалерию, хотя сам верхом на лошади не сидел никогда. Он говорил об этом серьезно и так волновался, что веснушки на лице выступали большими коричневыми пятнами.

— Ну, попросимся в эшелон. Каждый день эшелоны идут. В один не попадем — в другой залезем. Не может быть, чтобы не взяли. Если надо, наврем, скажем, нам уже по шестнадцать, а? — При этом глаза у него были такие умильные, такие просящие, будто от Артемки только и зависело — взять его в эшелон или нет.

Все, о чем мог часами мечтать вслух Сенька, было заманчиво и в то же время пугало своей неизвестностью. Он притаскивал откуда-то журналы и захлебываясь читал с Артемкой описания подвигов, совершаемых легко, без жертв и особых усилий. Сообщениями о подвигах пестрели все газеты. «Крупное поражение австро-венгерских войск», «Русские прорвали Юго-Западный фронт», «450 тысяч пленных» — под такими заголовками печатались последние новости. В газетах помещались огромные фотографии генерала Брусилова. Так что было от чего закружиться и покрепче головам, чем у Сеньки с Артемкой.

В Петербурге одно за другим совершались празднества в честь прославленного русского оружия. А в Вологде было пусто и скучно. На улицах в пыли валялись разомлевшие от жары куры. По воскресеньям заливисто звонили колокола соборной церкви, созывая прихожан.

Как-то в одно особенно жаркое утро Артемка раздраженно воскликнул:

— А ну ее, а ну ее, в самом деле.

Сенька молча достал мешочек, в котором хранились медяки. На жесткой ладони сверкало несколько монет.

— Вставай. Пошли за сухарями.

Не мог Артемка разобраться в том, что Сеньку не столько влечет фронт, сколько пугает холодная и полуголодная жизнь. От такой жизни куда угодно сбежишь, собаке и то позавидуешь.

Однако уехать на фронт ни осенью, ни зимой друзьям не удалось. С ужасом вспоминал Артемка зиму 1915 года, прожитую в сыром, неотапливаемом подвале без одеял и теплой одежды. После своих коммерческих операций они, как правило, пока их не выгонят, каждую ночь грелись на вокзале. Эти скитания еще больше укрепили решимость ребят податься на фронт.

* * *

В конце мая Сенька и Артемка пришли на воинскую платформу, откуда ежедневно на фронт отправляли воинские эшелоны. В ожидании прибытия очередного эшелона ребята присели у насыпи. Из холщового мешка Сенька достал пачку папирос «Цыганочка», и друзья закурили. Курильщики они были начинающие: все время кашляли и вытирали слезы рукавом.

Сенька много рассказывал о том, что пишут в газетах, о подвигах на фронте, о славе героев, которая «по всей России гремит». Но больше всего ему не давал покоя подвиг чубатого казака Козьмы Крючкова. О его славных делах Сенька готов был рассказывать без конца, и Артемке уже надоели рассказы своего друга. Он вынул из мешка большой черный сухарь и, подавая его Сеньке, проговорил:

— На, погрызи, — и,