По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— там дрожали над каждой коркой хлеба. Здесь, в ресторане, за один вечер господа пропивали столько, что в деревне целая семья могла бы на эти деньги жить месяцами. Если днем сюда заходили только для того чтобы пообедать, то с вечера начинался разгул. Особенно отличались офицеры расквартированного в Вологде полка.

Но вот что произошло однажды.

За столик сел скромно одетый человек лет тридцати. Артемка до этого его ни разу не видел. Человек этот с видимым интересом осмотрел ресторан, пустой в этот дневной час, и, щелкнув пальцами, подозвал официанта — тонкого, как хлыст, пьяницу Грошика. Грошик заскользил по паркету, будто под ногами у него были тарелочки.

— Чего изволите-с?

Посетитель заказал пиво и кулебяку, а затем спросил:

— Мальчика здесь никакого нет? Мне надо письмо на почту отнести.

— Как же-с, как же-с, всенепременно есть мальчик.

Просунув голову в дверь каморки, где Артемка вытирал посуду, Грошик произнес свистящим шепотом:

— Одна нога здесь, другая там. Подойди к господину, письмо снести надо. Жжи-во!

Посетитель сначала внимательно поглядел на Артемку, потом посмотрел, одни ли они, и только тогда вынул из кармана конверт.

— Ты Клевцов Артем?

— Да...

— Читать умеешь?

— Умею.

— Снесешь на почту, — громко сказал незнакомец и совсем тихо добавил: — Письмо тебе. На почте прочтешь, но так, чтобы никто не видел. Понял?

Это слово он снова сказал громко и опять тихо прошептал:

— Ну, беги, малыш...

Артемка не утерпел и на ходу взглянул на конверт, а там крупными буквами было написано:

Артему Клевцову

«Артему Клевцову, — с замиранием сердца подумал Артемка. — Артему». Нет, его еще никто и никогда так не звал. Но от кого же это письмо? Волнение душило его. Он не пошел на почту, а забежал в городской сад, сел на скамейку и, осторожно разорвав конверт, вынул письмо.

Догадка не обманула его. Сперва он посмотрел на подпись — размашистая, крупная, она прежде всего бросилась Артемке в глаза. «Это от отца», — и у него замерло сердце. Боясь, чтобы кто-нибудь не увидел его, Артемка осмотрелся, но все было в порядке, на него никто не обращал внимания. И он начал читать.

«Дорогой мой Артемка, сынок. Мои товарищи случайно обнаружили тебя и сообщили мне, что ты жив-здоров и большой молодец. Я сейчас нахожусь далеко от тебя, и писать ко мне нельзя — письма не передают. Но ничего, скоро мы будем вместе. Когда ты подрастешь, то поймешь, за что посадили в тюрьму твоего отца и гноят по тюрьмам тысячи людей. Я не знаю, смогу ли скоро написать тебе еще, но хочу, чтобы ты помнил мои слова: будь всегда смел и честен и никогда не забывай, что ты сын большевика! Скоро свидимся, сынок!

Твой отец».

Артемка бережно спрятал письмо за подкладку кепки. Возвратившись, он уже не нашел незнакомца в ресторане. Остаток дня Артемка провел как во сне. Часто он делал не то, что нужно, и получил за это не один подзатыльник. Вечером, оставшись один в посудной, он снова вынул письмо отца и, бережно расправив его на столе, стал читать. Слезы душили его. Услышав шаги, Артемка проворно спрятал письмо отца за пазуху. В посудную вошел пьяный Тихон.

— Что опять нюни распустил? Или обидел кто?

— Нет, я так.

— Так, да дурак. Сбегай к хозяйке, скажи — Тихон ее просит. Чего уставился-то? Думаешь, не придет? Прибежит сразу. Ясно?

От Тихона несло горьким перегаром. Артемка подумал, не сошел ли тот с ума, как Софрон, и не двигался с места.

5. Дикие нравы

Артемка вместе с Тихоном возвращались из Широково, куда они ездили закупать для ресторана продукты. Тихон был мрачен и молчалив. Артемка все старался поудобнее устроиться на телеге среди корзин и мешков. Всю дорогу он думал. Значит, этот человек, которого он тогда спрятал в мастерской, связан с незнакомцем, приходившим в ресторан. И оба они знают отца. Значит, Артемка не один в этом городе, — есть люди, которые хотят ему помочь. Но он не знает, где живут эти люди. Их преследуют. Они сами в опасности. Как же они смогут помочь ему, Артемке?

Смутно вспоминал он Питер, знакомые улицы, игры со своими сверстниками во дворе большого, мрачного дома. Мать — она умерла, когда он был еще совсем маленьким. А отец? Отец — большой, сильный, но какой-то замкнутый — оживлялся только вечерами, когда приходили его товарищи. Они долго и тихо о чем-то беседовали. Он не спал, слушал, до него долетали непонятные слова, он силился их сейчас вспомнить и не мог.

Потом начальная школа, где он научился читать, писать, немного считать. Как он завидует тем ребятам, которые по утрам пробегают мимо ресторана, торопятся в школу. Но немало ребят, как и он, не учатся, а работают «мальчиками» — кто в лавке торговца, кто в мастерской. Нет, их жизнь тоже несладкая, им-то завидовать не приходится. В ресторане Артемка сыт, а они? Наверно, живут еще хуже его. Вспомнил Артемка, как ездил с отцом на рыбалку, но и там отец больше разговаривал со своими товарищами.

И вдруг все оборвалось. Отца арестовали, его, Артемку, на следующий же день забрали в приют, увезли в Широково. В приюте было голодно, холодно, часто били линейкой по рукам. Уж как он обрадовался, когда перешел работать в сад, к монаху Ферапонту...

— Все люди грязь, — передразнил Артемка Ферапонта, и Тихон, услышавший бормотанье, спросил:

— Чего?

— Ничего, — ответил Артемка. — Ничего я не говорил...

Тихон непонятен Артему. Что он за человек? А вот уж дружок Тихона, полицейский сыщик Мишка Косой, тот определенно грязь. От того надо держаться подальше. Тот и пьяный ко всему прислушивается, ко всему присматривается, за всеми шпионит.

Вот к каким людям угодил ты, Артемка. Держаться надо! Теперь уже недолго. Вот бы только еще раз встретиться с товарищами отца, он им сразу же скажет: «Забирайте меня, не хочу здесь жить, хочу в Питер». А может, их уже нет в Вологде, уехали. Давно уж глаз не кажут. А может, они приходили в то время, когда он вместе с Тихоном был в Широково? Эх, скорее бы вернуться. Он их и сам поищет. Нет, нельзя их искать. Он вдруг вспомнил, как шпик, обыскивавший комнату перед арестом отца,