По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Дегтярная, семь, Петр Афанасьевич.

— Правильно! Петра Афанасьевича ты хорошо знаешь — в гробу его прятал, да и здесь разок видел. И молодец, что не спрашивал у меня: «Кто, да где, да что?» Ведь хотелось спросить?

Артемка кивнул.

— Найдешь его там и скажешь: «Велели вам передать, что могут явиться за кадушками. Пора!» Понятно?

— Понятно.

— А если тебя спросят, зачем приходил, так и отвечай: «Насчет кадушек». Вот и все!

Артемка рванулся к выходу. Но Павел Савельевич его снова остановил.

— Смотри, будь поосторожнее. Увидишь толпу или полицейских, вроде Мишки Косого, не ходи совсем. Если вернешься, а меня не будет, не ищи, не спрашивай. Значит, так надо! И не робей! Тебя не забудут. Когда потребуешься, найдем!

Потрепав Артемку по голове и ласково усмехнувшись, Павел Савельевич повторил:

— Все будет правильно! А теперь беги быстрее. Иначе может случиться беда с нашим товарищем.

«С нашим товарищем!..» Значит, и он, Артемка, тоже товарищ! Теплом обдало Артемку от этой мысли. И он побежал быстрее.

На Дегтярной, семь он действительно нашел Петра Афанасьевича. Тот его узнал сразу.

— Велели вам передать, — сказал Артемка тихо, как ему наказывал Павел Савельевич, — что могут явиться за кадушками. Пора!

Петр Афанасьевич посмотрел на Артемку, усмехнулся невесело и сказал:

— Что ж, этого можно было ожидать. Спасибо! Ты для меня просто ангел-избавитель от беды.

«От какой беды?» — хотел спросить Артемка, но не решился. Петр Афанасьевич велел ему бежать обратно.

— Что сказать Павлу Савельевичу? — спросил Артемка.

— А можешь ничего не говорить, — грустно усмехнулся Петр Афанасьевич. — Пора так пора! Значит, соберемся! Вовремя собраться — это, брат, великое дело. А Павлу Савельевичу ничего говорить не надо, он и так все знает. Да я думаю, что ты его и не застанешь в ресторане. Ну, беги, Клевцов! Хорошая у тебя фамилия.

Когда Артемка вернулся в ресторан, там он действительно не застал Иванова.

Поздно ночью Артемку разбудил звон стекла. Он прислушался. За перегородкой скрипучим голосом Мишка Косой говорил Тихону:

— Ах ты леший, и как они удрали, ума не приложу. Ведь всех, казалось бы, в руках держал. Ну, думаю, поиграю я с ними. Иванов-то вовсе не Иванов, а тот, второй, еще похлеще. Хитрая бестия! От их благородия попало мне, даже в рыло разок дали. Праздничных теперь не видать, ни копейки не дадут. Вот ведь оплошка! Кто только мог их предупредить! А с Мелитки надо куш сорвать за то, что она у себя тайного политического держала.

7. Сенька Куприянов

Случайное знакомство с мальчишкой-газетчиком перешло в крепкую дружбу. Сенька Куприянов — так звали его — пришел как-то к ресторану и попросил Грошика вызвать Артемку: «Ну, мальчика, который при ресторане», — сказал он официанту.

— Слушай, — зашептал Сенька, едва только Артемка вышел к нему. — Дело у меня к тебе — во! Давай я буду газету приносить, а ты господам, которые приходят, продавай. А? Они много дадут, вот те крест. А выручку напополам. А?

Артемка подумал и согласился. В самом деле, мысль была превосходная. Уже через неделю они подсчитали чистую прибыль — пять рублей двадцать три копейки! Сенька размечтался, что он купит сапоги, но тут же со вздохом отвернулся:

— Ничего не выйдет. Сестренка у меня больная. В сиротской больнице лежит. Ей все снесу.

Артемка, глядя на его рыжий затылок, неожиданно сказал:

— Мои возьми.

— Что?

— Ничего. Мои, говорю, возьми. Пятки у тебя казенные, что ли?..

Сенька был растроган предложением, но вначале артачился. Пришлось Артемке доказывать, что он сыт, одет и обут. Мелитина обещала деньги платить. Так что бери и не сомневайся!

* * *

Лето 1914 года было на исходе. Стояли последние жаркие-жаркие дни. На реке было полно купающихся. Утром 1 августа, пробегая мимо ресторана, Сенька особенно громко кричал:

— Всеобщая мобилизация! Кайзер объявил войну! Поднялась великая Россия... Долг русского человека — защищать веру, царя и отечество!

В городе было тревожно. Стон и плач стояли у мобилизационных пунктов, где призванные в армию одевали солдатскую форму, с тем чтобы ехать на фронт, воевать неведомо за что.

Разгул в ресторане стал еще бесшабашнее. Пили зло, ревели песни, били посуду.

По городским улицам ходили «патриотические манифестации» — так называли организованные полицией шествия с царскими портретами и иконами. Торговцы и приказчики, городское хулиганье, переодетые городовые и полицейские агенты набрасывались на прохожих, которые не снимали шапок перед иконами, не присоединялись к шествию и не выражали восторга при выкриках толпы в честь веры, царя и отечества. Пьяной толпе никакого дела не было до царя и отечества. Она помышляла только о дозволенном грабеже, зверела от выкриков и пьянела, больше чем от водки, от сознания собственной безнаказанности.

Деятельное участие в этих «патриотических манифестациях» хулиганов и громил принимали Тихон и его дружок, полицейский сыщик Мишка Косой.

Артемка из своей каморки слышал, как Тихон и Мишка Косой, распивавшие в соседней комнате водку, вполголоса вели страшный разговор:

— А ты гирьку приготовил?

— А то нет?

— Дело-то какое, гуляй! Начальство только спасибо скажет!

И тут же, вспоминая свой промах, Мишка Косой жаловался:

— Ума не приложу, как они сбежали. Ведь вот уже в кулаке были. Этот Иванов, который у вас работал, вовсе не Иванов, а Погорельский! А другой — Лосев. Давно за ним охотились, наконец унюхали, пошли по следу, а он ушел!

— Ничего, найдем, — тихо и угрожающе вторил ему Тихон. — Где-нибудь да попадутся.

— Ты их представь сразу же, — уговаривал Мишка Косой, — но только мне представь. Их не бей! Их надо живыми представить, они, брат, по-ли-ти-че-ские! С ними разговор особый! Они — враги царю, понимаешь! А гирьку завтра захвати. Не забудь!

И вот пришло это «завтра». Разнузданная толпа лавочников и пьяных мобилизованных, спровоцированных переодетыми полицейскими, устраивала в городе погромы во славу царя, помазанника божия. Надолго запомнили Артемка и Сенька эти дикие картины.

Вот двигается по Кирилловской улице толпа. Колышутся иконы, царские портреты, поднятые высоко на руках. Впереди, в красной шелковой рубахе, лихо перехваченной поясом, шагает пьяный Тихон. Он страшен. Тут же в толпе идет иссохший, желтый, похожий на скелет, обтянутый вялой кожей Таракан. Он орет, именно орет какую-то молитву. Толпа тянет изо всех сил слова гимна, выкрикивая: «Боже,