По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Будет, — уверенно ответил Сенька, с усилием разгрызая черный сухарь. — Верный человек сказал. Будет.

И в самом деле, вскоре на платформе началось оживление. Из солдатской кухни, находившейся невдалеке в тесовом бараке, аппетитно потянуло запахом щей. На нескольких телегах привезли буханки еще теплого солдатского хлеба и фанерные ящики с белыми этикетками, на которых крупными буквами было написано: «Махорка».

По платформе то и дело пробегали офицеры.

— Прапорщик! — определял по погонам Сенька. — А это подпоручик, — подсказывал он Артемке.

По платформе медленно и важно прошел жандарм, на ходу расчесывая щеточкой рыжие усы. Он внимательно оглядел платформу, зло накричал на штатских в промасленной одежде и с молотками в руках, по всей видимости, рабочих.

Рабочие что-то сказали жандарму, и он стал кричать на них еще громче. Но подошедший «красноголовый» дежурный по станции, видимо, объяснил жандарму, кто они такие, и жандарм, погрозив им, прошел дальше по платформе.

Сенька и Артемка замерли от страха, когда увидели, что он направляется к ним. Подойдя к самому краю платформы и злобно глядя вниз на перепуганных ребят, жандарм крикнул:

— Вы чего здесь? Марш отсюда...

Подхватив узелки, Сенька и Артемка бросились бежать. За углом будки, где стояли котлы для кипятка, друзья остановились. Сенька, помахав кулаком в сторону жандарма, прошипел:

— Легавый! На фронт бы тебя, краснорожего...

— Как бы не так. Пойдет он... Ему, такому, только с безоружными сражаться. На фронт едем, а то я бы ему, — погрозил кулаком и Артемка.

— Значит, так, Артемка, — сказал Сенька. — Каждый по отдельности у солдат в теплушку будет проситься. Обоих вместе они не возьмут, да опять и на жандарма нарваться можно. Ты валяй с этого конца, а я пойду с другого, — предложил Сенька. И друзья разошлись в разные стороны.

Вскоре, обдавая платформу облаками горячего пара, подошел воинский эшелон. Он еще не остановился, а солдаты на ходу уже прыгали на платформу; в руках у них были ведра, котелки.

Платформа сразу ожила, наполнилась гулом, криками. Она стала похожа на большой развороченный муравейник, а солдаты, тащившие в свои теплушки хлеб и кипяток, — на громадных зеленых муравьев.

Сизый махорочный дым стлался над головами шумевшей серо-зеленой массы. Слышались незлобивая ругань, смех. В одной из теплушек заливалась гармошка, в другой — раздавалась залихватская солдатская песня:

Солдатушки, бравы ребятушки...

В толпе важно расхаживали и следили за порядком фельдфебели и унтер-офицеры. Важный, как индюк, расхаживал все тот же жандарм. Он прислушивался к солдатским разговорам.

Сенька действовал решительно. Заметив, что в последней теплушке не осталось ни одного солдата — все они уселись под ближайшим пригорком и на вольном воздухе хлебали из больших бачков щи, — Сенька юркнул под нижние нары. Его сразу же охватил удушливый запах карболки, пропитанных потом портянок, юфтовой кожи. Но что там какие-то запахи, раз ему удалось устроиться. Пройдет еще немного времени, паровоз даст свисток и потащит эшелон дальше — и прощай, скучная, черствая, неприютная Вологда, прощай, сырой и холодный подвал. Сеньку тревожило только одно: удалось ли и Артемке устроиться в какой-нибудь теплушке?

Нет, не удалось. Артемка не был таким ловким, он был прямодушнее, чем Сенька, не прошел такой жизненной школы, как этот пронырливый продавец газет. Нет, это вовсе не значит, что Сенька был плохим, но как ни была тяжела жизнь Артемки, жизнь Сеньки была еще тяжелее. И эта жизнь научила его не надеяться на других, когда можно самому использовать благоприятные обстоятельства. Таким благоприятным обстоятельством и был свободный от солдат вагон. Юрк под нары, и все!

Артемка ходил от вагона к вагону и добросовестно просился у солдат, у фельдфебелей, чтобы его взяли на фронт. Уже отчаявшись, он подошел к последней теплушке и, набравшись смелости, заявил, что хочет воевать за веру, царя и отечество. Один из солдат насмешливо крикнул:

— Ай да вояка! В котомке-то у тебя соски, что ли?

— Зачем соски? — обиделся Артемка. — Сухари там.

— Ишь ты, — с той же насмешкой продолжал солдат, — молоко на губах не обсохло, а туда же — на фронт...

Солдат вытащил из кармана кисет с махоркой и корявыми, негнущимися пальцами долго крутил «козью ножку», а потом, сдув с ладони табачную пыль, с наслаждением затянувшись, добавил: — Тебе бы еще у матки титьку сосать.

Вся теплушка громко засмеялась этой шутке. Артемка понял, что и в эту теплушку его не пустят.

В соседнем вагоне был всего один солдат, остальные обедали на грязной лужайке. Артем обратился к солдату с той же просьбой. Тот удивленно оглядел Артемку и, затянувшись махорочной самокруткой, закашлялся; он кашлял долго, до слез. В груди его что-то гулко клокотало; солдат покраснел и рукавом утирал слезы. Прокашлявшись, он снова посмотрел на Артемку, на его просительную физиономию и резко проговорил:

— Сопляк ты! Цуцик! Вояка! Драть, верно, тебя некому. Ишь ты, за веру, царя и отечество... — солдат громко расхохотался. Он смеялся долго и хрипло, казалось, что он вот-вот лопнет от смеха.

— Мне на фронт. Или голова в кустах, или грудь в крестах, — осмелев, выкрикнул Артемка.

Лицо солдата вдруг стало серьезным, и он, осуждающе посмотрев на Артемку, сказал:

— Дура! Без тебя у царя-батюшки пушечного мяса хватает.

Артемка почувствовал, кто-то больно взял его за ухо. Подняв глаза, он увидел рыжеусого жандарма, который, не выпуская уха Артемки, злобно смотрел на солдата.

— Фамилия, сукин сын, фамилия? — грозно закричал на солдата жандарм.

Солдат отвернулся.

— Фамилия?! — заорал жандарм. Но в это время, закончив обед, солдаты возвращались в теплушку. Веселая ватага оттеснила от теплушки раскричавшегося жандарма, который все еще держал Артемку за ухо.

Раздался третий звонок. Паровоз свистнул, лязгнули буфера, и эшелон медленно тронулся. Взбешенный жандарм потащил за собой мальчика.

В жандармской комнате, развалившись в кресле, жандарм допрашивал Артемку, кто он есть и почему толкался около теплушек воинского эшелона. Артемка искренне и правдиво отвечал, и жандарм ему поверил, но все же приказал обыскать.

— Да чего его обыскивать-то... — начал было солдат.

— Разговоры! — оборвал его жандарм. — Обыскать! На той неделе такой же шкет листовки в эшелон подбросил. Меня начальство распекало. Обыскать, говорю!

Вскоре на столе лежали: складной ножик, деревянная ложка, цветная литография о подвиге Козьмы Крючкова,