По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

Я винтовку наведу.

Уж я третью беду —

Прямо в сердце попаду...

Первое время было тяжело: в шесть часов утра подъем, потом молитва, утренняя поверка, завтрак, муштра. Муштра до захода солнца.

Не только Артемка, но и многие видавшие виды солдаты после такой муштры, всегда полуголодные, едва тащились обедать. От усталости есть не хотелось. После несытного обеда их ожидали все те же строевые занятия.

Целый день солдаты ходили и ходили. Ходили в одиночку, по двое, по трое, отделением, взводом. Сдваивали ряды, равнялись, ища глазами грудь четвертого человека. Учили ружейные приемы, кололи штыком в мешки с сеном. Делали выпад и с напряжением всех сил едва держали тяжелую берданку.

Официально — русская армия была вооружена трехлинейными винтовками образца 1891 года. Но в полку таких винтовок было всего несколько штук. Солдаты военному делу обучались со старыми, допотопными берданками.

Для Артемки особенно тяжелы были ружейные приемы, но он старался и виду не показать и делал их четко и без заминки. За свое усердие Артемка не раз получал похвалу даже от фельдфебеля.

У солдат, а тем более у Артемки, от такой непосильной муштры и непрерывной ходьбы ныли кости, гудело в ушах, темнело в глазах. Только с заходом солнца вконец измотанные солдаты возвращались в казарму.

Дневной муштрой не заканчивался солдатский день в казарме. Вечерняя поверка, молитва, разучивание походных солдатских песен, изучение воинских уставов проходили до самого отбоя.

Солдаты считали счастьем, когда их назначали в караул или посылали дневалить на кухню. Часто они умышленно нарушали дисциплину, чтобы получить наряд вне очереди.

От усталости и предельного нервного напряжения нередко Артемка долго не мог заснуть. И в такие часы он подводил как бы итог своим впечатлениям.

«Для чего в полку офицеры?» — часто думал он и не находил ответа. Все занятия, весь распорядок дня проводили с солдатами унтер-офицеры и ротный фельдфебель. Офицеры приходили в половине дня, спрашивали у фельдфебеля, как идут занятия, отходили в сторону, о чем-то разговаривали и смеялись.

Солдат и офицеров разделяла пропасть. Офицер мог с солдатом сделать все, что только хотел. Мог послать в наряд, посадить на гауптвахту, раньше времени отправить на фронт. Нередки были и зуботычины. Ближе к солдатам были фельдфебели — грубые, невежественные, но хорошо знающие службу. От них зависело многое, если не все.

Не угодишь фельдфебелю, — пропадешь! Страшной была для солдата царская казарма. Но еще страшнее были окопы. И все же многие не выдерживали однообразия, тяжести, тоски казарменной жизни и рвались на фронт.

Не все фельдфебели были одинаковы. Артемке повезло. В роте, к которой он был приписан, фельдфебелем был Титов, пользовавшийся уважением солдат. Он был справедлив, никогда не придирался, с уважением относился к людям, особенно пожилым, хлебнувшим окопной жизни. В отличие от других фельдфебелей полка, он терпеть не мог, когда кто-либо пытался перед ним выслуживаться.

Артемка об этом вначале не знал и как-то утром, встав пораньше, из желания услужить, вычистил до блеска фельдфебельские сапоги. Титов узнал, кто это сделал, и, встретив Артемку в узком проходе между цейхгаузом и забором, наставительно сказал:

— Зря ты мне сапоги чистил. Угодить хотел? Думал, поблажку тебе дам? Нет, не из таких Федор Титов! А ты не будь холуем. Прямой дорогой иди, все сам испытай. К людям, что выше тебя, не подлаживайся. Нехорошо это. — Он взял Артемку за подбородок и, пристально посмотрев ему в глаза, добавил: — Понял, сынок?

— Понял, — виноватым тоном ответил Артемка.

Большой удачей для Артемки было и то, что его ближайшим начальником оказался унтер-офицер Дубец. Он заботился о мальчике, помог ему получить обмундирование. Правда, оно было поношенное и не по росту, но мальчик очень гордился им и не обращал внимания на насмешки солдат, которые спрашивали: «Эй, Артемка, чего ты из рукавов руки далеко высунул?»

Дубец вечерами часто беседовал с мальчиком. От него Артемка узнал правду о войне, о тяжелой солдатской жизни в окопах. В свою очередь, мальчик рассказал ему, как жандарм отодрал его за ухо и как он отомстил жандарму.

— Нет, не так мстить надо, паренек, — сказал улыбаясь Дубец.

В этот вечер он рассказал Артемке о том, какую работу ведут большевики и что в Вологде тоже живут революционеры-большевики, сосланные царским правительством из крупных городов — Петрограда, Москвы. Они здесь в ссылке не прекращали революционной работы. Они связаны с местными передовыми рабочими и интеллигенцией, тайно собираются, распространяют листовки, ведут разъяснительную работу среди населения.

Он рассказывал Артемке и о Петрограде, о питерском пролетариате, который поднимается на борьбу против войны и капиталистов.

— Изучай, сынок, военное дело, крепко изучай. Нам скоро нужны будут свои, знающие военное дело люди.

И Артемка старался изо всех сил. Он теперь лучше всех в роте стрелял, лучше всех выполнял команды и ружейные приемы.

Он слышал, как солдаты, собравшись в караульном помещении, зло высмеивали офицеров. Особенно они ненавидели офицеров из дворян, сынков помещиков и аристократов. Пожалуй, таких солдаты ненавидели больше, чем немцев.

Как-то вечером, войдя в помещение взвода, Артемка услышал, видимо, давно продолжавшийся разговор. Один из солдат, лежа на нарах, говорил:

— ...Вот и выходит, что война только для нашего брата, для скотинки серой. А их благородия и на войне припеваючи живут...

— Так здесь же не фронт... — заметил кто-то.

— Все едино. Здесь, в тылу, окопались они, еще хуже делают! А солдат — он и в вёдро и в непогодь на фронте, в окопе грязь месит, плесневелый сухарь жует и тот не вдосталь да водицей болотной его запивает. А дома что? Эх! Может, и хозяйство как есть порушилось, детишки по миру пошли... А что делать? Кому скажешь? До бога высоко, до царя далеко.

Наступило долгое и тяжелое молчание. Артемка почувствовал, что им овладело какое-то печальное, гнетущее чувство. Все это он слышал не впервые. А солдат продолжал:

— Уж третий год воюем, и когда все это кончится, — одному богу известно. Про разное я слышал. Говорят, царь вроде тянет на примирение, а министры и богатеи да союзники наши — за победу до полного конца. А среди солдат, я слыхал, есть еще такие люди, большаками называются, которые за то, чтобы германец победил Россию нашу. Говорили, что троих большаков военным судом казнили, вроде и прапорщик средь них был. Эти большаки-то на передовой