Принцесса Целльская - Виктория Холт

— Смотрите, чтобы никаких лазеек, — кричал он. — Его отречение остается в силе.

— Намерений обойти его нет, ваше Высочество, — ответили ему.

— Убедитесь, что нет… убедитесь дважды. Мой брат всегда держал слово, но никогда прежде он не был так предан женщине, как этой. Ради нее он способен на все.

София присоединилась к нему. Она разделяла его мнение. Она внимательно изучила бумаги.

— Что ж, дорогой мой, — доверительно сказала она Эрнсту Августу, — выражаясь языком самой леди, я бы назвала это anti-contract de mariage!

Эрнст Август рассмеялся вместе с ней. В этом вопросе они были единодушны, как и полагалось. Георгу Вильгельму не позволят отступить от договора ни на строчку; и Георгу Людвигу суждено стать наследником Брауншвейг-Люнебурга.

Так состоялся морганатический брак, и новобрачные остались в Оснабрюке.

— Так будет лучше, — сказал Георг Вильгельм, — задержаться здесь на какое-то время. Это упрочит ваше положение.

Элеонора согласилась.

— Мадам фон Харбург! — произнесла София. — Что ж, имя не хуже любого другого для женщины, которая, как себя ни называй, все же не является его женой.

— Он хочет, чтобы у нее был титул, а у него есть имение с таким названием, — заметил Эрнст Август.

— Я знаю. Но для меня это ничего не меняет. Она — мадемуазель д'Ольбрёз.

— Надеюсь, ты не станешь называть ее так вслух. Если ты это сделаешь, у нас будут неприятности с Георгом Вильгельмом.

— Дорогой муж, у меня нет ни малейшего желания открывать Георгу Вильгельму свои истинные чувства. Это и впрямь заставило бы его насторожиться. Мы должны быть осторожны.

— А он влюблен в нее так же сильно, как и прежде.

— Дай ему время разлюбить! — фыркнула со смехом София.

— Иногда я сомневаюсь, случится ли это вообще. Он уже не тот, кем был. Я едва узнаю в нем того беззаботного парня, что сопровождал меня в путешествиях.

— Вы оба изменились, — напомнила ему София.

Это было правдой. Георг Вильгельм когда-то был лидером, теперь же он проявлял себя человеком мягким и сентиментальным. Эрнст Август тоже изменился. Молодой человек, который обожал брата и готов был следовать за ним во всем, учился презирать своего былого кумира. Эрнст Август никогда не полюбит никого настолько, чтобы пожертвовать всем. София подозревала, что Георг Вильгельм сделает именно это ради своей Элеоноры, и, как ни нелогично, приветствуя растущую проницательность Эрнста Августа, она втайне тосковала по той преданности, на которую был способен Георг Вильгельм.

Когда Георг Вильгельм подарил жене карету, запряженную шестеркой лошадей, София заявила, что должна принять решительные меры.

— Помилуй, — жаловалась она Эрнсту Августу, — когда она выезжает, то выглядит знатнее нас.

— Такова воля Георга Вильгельма.

— Я это вижу, и нам придется показать людям, что какие бы драгоценности она ни носила, пусть даже у нее будет карета с двенадцатью лошадьми, она не королевской крови — и мы не можем обращаться с ней как с равной.

Когда София выезжала, она никогда не позволяла Элеоноре ехать в своей карете; а в присутствии посторонних объясняла это так: «Видите ли, дорогая моя, вы не герцогиня Целльская, а потому люди не ожидают увидеть вас едущей вместе с нами. Уверена, вы поймете».

Элеонора, чья гордость была велика, начинала негодовать на намеки Софии и гадать, была ли та вообще когда-либо доброй подругой, какой притворялась. С течением недель Георг Вильгельм становился всё более преданным, но по-прежнему считал, что им следует некоторое время оставаться в Оснабрюке. По правде говоря, вспоминая, как враждебно его подданные отнеслись к венецианским слугам, которых он привез домой, он очень тревожился о том, как они примут его французскую жену. Он объяснял Элеоноре, что гораздо лучше оставаться под защитой Эрнста Августа так долго, как это возможно.

Элеонора жаждала завести собственный дом. Манеры этого двора казались ей грубыми; она не выносила запаха еды, которую они ели, и чувствовала тошноту, когда подавали миски с жирными сосисками на грудах красной капусты. Она отворачивалась от мутного эля, которым они так наслаждались, и в качестве компромисса устроила в своих покоях небольшую кухню, где они с Анжеликой готовили изысканные блюда.

И все же она была обязана появляться на трапезах, и, слушая чавканье челюстей и видя глаза, горящие жадностью, и жир, стекающий по подбородкам едоков, она с отвращением отворачивалась.

София милостиво указала ей, что они не могут сидеть за одним столом с ней самой, Эрнстом Августом и Георгом Вильгельмом, ибо народ, разумеется, будет возражать.

— Вы и ваша младшая сестра будете сидеть за другим столом. Уверена, вы поймете.

В душе Элеонора была разгневана, но промолчала и согласилась сесть за указанный стол.

София сделала одну особую уступку.

— Вы можете сидеть, пока мы едим, — сказала она. — Остальные присутствующие должны стоять и не есть, пока мы не закончим. Но, учитывая то глубокое уважение, которое мы все к вам питаем, мы не станем требовать, чтобы вы стояли.

Позже Элеонора часто удивлялась, как она выносила подобные унижения. Георг Вильгельм несчастно наблюдал за ней, и она знала: никогда еще он так не жалел о своей глупости, когда подписал отказ от первородства. Она не хотела делать его еще несчастнее на этот счет, поэтому делала вид, что такое обращение расстраивает ее не так сильно, как это было на самом деле.

София пришла в ее покои, отведав сосисок и красной капусты, чтобы проинспектировать блюда, которые готовила Анжелика.

Она насмешливо принюхалась.

— Полагаю, это и есть то, что вы называете французской кухней.

— Это французская кухня, мадам, — с достоинством ответила Элеонора.

— И вы собираетесь это есть!

— Нам это кажется таким же вкусным, как вам — жирные сосиски.

— Французские вкусы! — рассмеялась София; и с тех пор всякий раз, закончив трапезу, она кивала в сторону Элеоноры и восклицала:

— Ну а теперь, дорогая моя, можете идти помогать своей сестренке с кастрюлями.

Прошло несколько месяцев, и смутные оскорбления, сыпавшиеся на Элеонору, были терпимы лишь потому, что она начала узнавать своего мужа лучше, чем когда-либо, и сделанные открытия восхищали ее.

Настал день, когда она убедилась, что беременна.

Тогда для нее все изменилось. Она сносила оскорбления в свой адрес, но никогда не допустит их в отношении своего ребенка. Она переменилась; она не стала менее гордой, но стала