Николай. Спасти царя - Анна Милова

— Река времён в своём стремленьи

Уносит все дела людей.

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей…

— продекламировал Сосо. — Рудневский, ты слышал — Ильич доверил дело царя товарищам в Екатеринбурге и сказал — разбирайтесь сами. Вот мы будем с ними разбираться.

«Вспомнила себя русская кровь», — подумал Рудневский и у него чуть отлегло от сердца.

Тем летом Сосо впервые приехал из своей крошечной Грузии сразу в столицу империи Санкт-Петербург. Сойдя с поезда на Николаевском вокзале, он погрузился в огромный, оживлённый город — вокруг него суетилась пёстрая толпа: элегантные наряды дам и господ сливались с крестьянскими кафтанами, а французское грассирование мешалось с бранью ломовых вокзальных извозчиков.

В газетном киоске он купил путеводитель по городу. Раскрыв книгу, за титульным листом на первой странице он увидел фотокарточку царя Николая II с женой и августейшими детьми — и невольно стал её разглядывать: царская чета сидела в зале на изящном диване на фоне картин и пальмы в кадке. К царю, одетому в светлый гвардейский мундир, прижималась кудрявая девочка лет семи, а царица с застенчивой, мягкой улыбкой держала на руках завёрнутого в пелёнки младенца. Другая дочь в нарядном белом платьице сидела на полу в ногах у родителей. Эта милая семейная картина ничем не отличалась от прочих их подобных — так мог сфотографироваться любой другой полковник с приятным и умным взглядом, со своей красавицей женой в простом платье с кротким, как у Богородицы взглядом, и с их прелестными детьми.

Острая боль толкнула сердце Сосо — нигде и никогда он не видел такой семьи. Жил он всегда будто с хромой, не согретой теплом родительской любви душой, и в детстве больше всего на свете боялся слёз и гнева своей матери даже больше, чем побоев пьяного отца — сапожника Виссариона. Отец часто сидел за столом дома хмурый, со стаканом водки в грубой руке. Такая же хмурая, уставшая мать всегда молча хлопотала по хозяйству. А когда Сосо начинал шалить, то отец, рассвирипев, замахивался и больно ударял его деревянной болванкой для обуви.

— Непослушание, — нервно всхлипывала Кэто. Она никогда не защищала сына.

Всю жизнь не мог он простить мать за её нелюбовь к нему даже больше, чем отца. Он полагал, что ей, как женщине должно было любить своего родного, единственного сына, как никого другого. Несчастного отца его понять было проще — ему навязали ненужного ему ребёнка. Позже сын узнал тайну матери — её выдали замуж за первого, согласного на такой расклад мужчину.

Злоба отца к нему его унижала, всегда и со всеми он остро чуял нелюбовь к себе, как ни старался быть покорным. Подрастая, он узнал, в чём крылась причина: сыну Кэто благоволил некий богатый господин, регулярно высылая ей на его содержание приличные деньги. А для матери её сын был обычным ребёнком, ничем не выделявшимся среди прочих грузинских детей — рос здоровым, в меру шалил, не любил шумные мальчишьи игры, и часто сидел за книгами один, был прилежным и хорошо учился в гимназии, а после и в семинарии — боялся расстроить мать.

Один раз приятель пригласил его на одну из встреч «прогрессивной молодежи». В гостиной небольшой квартирки доходного дома Тифлиса несколько дорого одетых молодых людей и барышень, перебивая друг друга, громко спорили о политике, ругали царскую власть, то и дело вставляя в беседу цитаты из книг неизвестного ему Карла Маркса. По комнате плыли клубы табачного дыма, звенели бутылки вина — все они много пили и чем-то наспех закусывали. Их с приятелем присутствия в тот день никто и не заметил. «Везде я 'Сосо пустое место», — с досадой вспомнил он выражение матери.

Но на другое собрание марксистского кружка он всё же решил пойти: больше всего с того вечера ему помнились не рассказы о западном учении, а одна из тех барышень — тихая, с тёмными, косами и бездонными чёрными глазами, похожая на его мать. Она так же, как и он сидела за столом, не произнеся за вечер ни слова; ему никогда не нравились вульгарные, откровенно одетые женщины — даже их улыбки казались ему хищным оскалом. «Екатерина» — обратился кто-то к ней. Даже имя её было, как у его матери.

К марксистам его тянула тайная жизнь «на острие ножа», возможность ощущать себя живым и значимым человеком.

Настроение Сосо посветлело — выйдя с вокзала, он снял номер в приличной гостинице, и, побродив по магазинам Гостиного двора, купил себе модное пальто и шляпу, сделал укладку у парикмахера. Вернувшись к вечеру к себе, он опять глядел на снимок семьи царя. «Честнейшая херувим и славнейшая без сравнения Серафим…», — сами собой рвались из него давно забытые слова молитвы.

Со временем Иосиф невзлюбил Петербург — его вечную серость, сырой ветер и холод, но более всего надменность столичных жителей, к какому бы сословию они ни относились. Ему казалось, что над ним, неуклюжим и робким грузином насмехались там даже приказчики мелочных лавок.

Именно в столице его в первый раз арестовали. Жандармы нагрянули в квартиру, где товарищи проводили собрание группы РСДРП. Позже стало известно, что среди них был предатель — агент охранного отделения. Иосифа Джугашвили оправили в тюрьму на Шпалерной улице, где среди прочих лихоимцев искупали вину и политические преступники. Эту новую тюрьму обустроили по последнему слову техники — не всякий так жил и на воле. Заключённых фотографировали в фас и в профиль, записывали их особые приметы. Поначалу он ещё гордился собой — они боролись за правое дело. А его циничные, закалённые в борьбе друзья и в тюрьме не пали духом — выходя на прогулки, они смеялись, травили анекдоты, и из жалости угощали Сосо папиросами и шоколадом, когда кто-нибудь из них получал гостинец «с воли».

Всех «сидельцев» каждый день выводили гулять — сквозь сетчатый потолок тюремного дворика к ним прорывалось тусклое солнце, вдали жалобно пищали чайки. И от этого писка его сердце рвалось на части. После прогулок он стоял, упираясь лбом в стену своей одиночной камеры, сам похожий на одинокую, раненную птицу.

«Для бодрости тела и духа» тюремный врач велел им ежедневно вышагивать по камере тысячу шагов. Сосо вяло бродил от окна до двери и обратно, крутя в голове рифмы стихов — чернила и бумага были под запретом; то жалея себя, мечтал о том, чем займётся, какие кушанья отведает и куда он пойдёт, выйдя из тюрьмы на волю. Теперь он