Николай. Спасти царя - Анна Милова

К вечеру того дня Аликс слегла. Она бессильно лежала с закрытыми глазами, и тяжко, хрипло дышала. Черты её лица заострились. На её лбу, прикрывая половину лица, лежало мокрое полотенце. У изголовья её кровати сидела Долли.

— Софья Андреевна Муромская, пятидясети лет, — говорила она доктору первое, что приходило ей в голову, — мы вот только сегодня приехали в город, и ей тут же стало дурно, и я заподозрила сердечный приступ.

— Ну-с, моё дело лечить людей, а иное мне безразлично. Ничего опасного я у неё не нахожу, — сказал молодой доктор. Сейчас я поставлю ей кислородную подушку и сделаю инъекцию камфары. Нужно принимать сердечные капли, и, разумеется, полный покой.

И он быстро ушёл.

— Она моя жизнь, и я не смогу жить без неё! — Шептал он в соседней комнате Долли. В его голосе звенели слёзы. — Без Аликс я никуда не поеду, поймите. Только через мой труп, — его лицо вдруг закраснелось непривычным гневом. Никогда прежде Долли не видела его таким. — Спасайте детей, им жить, а я останусь с ней!

— Государь! — Она невольно назвала его прежний титул, — приглашая сюда доктора, мы и без того шли на риск, и, разумеется, мы покинем этот дом только тогда, когда Александре Фёдоровне станет лучше. Дай Бог, всё обойдётся.

— Вы что натворили, олухи царя небесного⁈ — швырнув свежую газету на стол, кричал Юровский. — Кто дал сюда объявление — «Семья бывшего царя перевезена в надёжное место»?

— Ты что ли, Михалыч? — с трудом признал его Белобородов, когда Яков в длинном чёрном плаще и шляпе, в пенсне на носу и с аккуратной седой бородкой вернулся через несколько дней в дом фабриканта Громова. — А чего сердчаешь? — обиделся он, — Нужно было мудрёно запутать, сам говорил.

— А чего бы сразу не объявить — вся семья Романовых бежала из под ареста? — съязвил Юровский. — Запутать надо, но не выдавать.

— А как надо было? — Белобородов недоумённо поднял брови. — Никуда ведь их и не везли. Вот и думай сам, начальник. Ты-то сам где пропадал?

Юровский с досадой махнул рукой.

— Значит, так! Войков, ты сделаешь нове объявление — Вся семья расстреляна. Ясно?

На днях для отвода глаз он сел на вокзале Екатеринбурга на поезд в Москву, а ночью вышел на одной станции. По его документам бумаги бывшего царя и некоторые их ценности в Москву повёз другой надёжный человек.

— Душеньки мои! Придётся нам с вами, как актрисам в театре исполнять новые роли и привыкать к новым образам, — сообщила Долли его дочерям, придя утром к ним в спальню. Они так же, как и в доме Ипатьева, обустроилисьна ночлег вчетвером в одной комнате. Ники, Аликс и Алёша разместились в соседнем проходном зале.

— И что же мы должны будем делать? — оживились девочки.

— Уверяю вас, ничего сложного. Вы наденете крестьянские платья и парики. Ваши волосы ещё не отросли, так что косы вам будут весьма к лицу, — с этими словами Долли вынула из чемодана несколько разноцветных париков — русых, каштановых, рыжих — с длинными густыми косами и пышным причёсками, — вот, извольте примерить.

Долли и Аликс тоже надели простые сарафаны и лапти. Головы повязали светлыми ситцевыми платками. Его самого, к неуместному его веселью, которое он пытался скрыть, переодели в крестьянскую рубаху и шаровары, расчесали на прямой пробор волосы и наклеили бороду. Долли одна орудовала всем, как заправский театральный костюмер.

Немногие их вещи уложили и узлы и саквояжи. Там же лежали и новые их документы. Все запаслись в дорогу прочными кирзовыми сапогами.

На рассвете третьего дня они спустились тем же тайным, соединяющим особняки Громова и Ипатьева подземным ходом, на конюшню, и улеглись на устланное мягкой соломой дно двух широких телег: в одной из них разместились дочери, в другой они с Аликс и Долли с Алексеем. Сверху их накрыли покрывалами и набросили ещё несколько лёгких мешков с соломой. Юровский, Войков и Белобородов в надвинутых на лоб картузах сели управлять лошадьми на козла. Под длинными, льяными рубахами у пояса каждого висел маузер в кобуре.

— К вечеру там будем, опосля телеги оставим в деревне, а сами пойдём по лесу, да потом ещё пару вёрст по болоту, — говорил Белоородов. Он, родившийся в Екатеринбурге, знал все окрестные тайные дороги. — Так и выйдем аккурат к станции.

Телеги выехали со двора и покатились по дороге, поднимая клубы жаркой июльской пыли.

Нет, как ни готовился он к этому дню, как ни ожидал его, но, как это всегда и бывает, предугадатьтакую развязку никак не мог. Но к изумлению своему, он не ощутил в тот миг ничего необычного — не пронеслась перед глазами вся его жизнь от рождения до сего дня, как пишут в романах, и не раскололся мир на «до и после», как у Достоевского, которого он так и не сумел осилить и понять; и не рухнул потолок в той маленькой подвальной комнатке, где над ними, наконец, свершился «акт возмездия».

— Да воксереснет Бог и расточаться врази его… — молил он в те мгновения.

Всё прошло так обыденно, что он не мог в это поверить. И даже его сердце «осталось на месте». Но к стыду его болело оно сейчас не за Родину: он не опасался за то, что с ней будет и в какие руки он её передал — большевики лишь исполнили его давнюю мечту. Всё равно страна выплывет из этой смуты и возродится, «как феникс из пепла» и даже ещё мощнее, чем прежде. Разве когда-то это было не так? Беспокоило его только своё будущее — будет ли оно таким, как прежде, когда за него всё решали, а он не смел ничего возразить, или он, наконец, сможет сам выбрать себе судьбу? Ему вдруг, как никогда захотелось остаться одному, уйти, куда глаза глядят и поселиться в таком уголке России, где его никто никогда не узнает и не найдёт. Если смог сделать так его прадед Александр I, то почему не сможет он? И он будет жить там, как всегда и мечтал — много молиться и работать на земле.

Мало думал он и о судьбе своих детей — они молоды, здоровы и тоже, наконец, свободны. Тянула его, как ярмо за шею только боль за жену. Это была уже даже не привычка и не большая любовь — он не испытывал к ней сильной страсти даже в молодости. Просто в отличие от других женщин он ощущал себя