Николай. Спасти царя - Анна Милова

— Ипатьевский монастырь — дом Ипатьева, — зашептала Аликс, — всё верно!

— Милая, что ты хочешь этим сказать? — изобразил он непонимание.

— Начало династии и её конец, Ники, — горько усмехнулась она.

В отличие от жены, Юровский ему нравился. Он почему-то сразу ощутил — ему можно доверять. Что-то импонировало ему в этом уверенном, внешне грубоватом человеке, который рассказал ему, что родился в бедной еврейской семье уральских рабочих, в юности ушёл в революцию, а в войну служил фельдшером в военном лазарете.

Однажды он увидел из раскрытого окна своей комнаты, как на прогулке в саду скотч-терьер Насти Джимми застрял между реек старого забора и никак не мог выбраться из его оков. Настя растерянно дёргала рейки, собака жалобно пищала. Юровский, в это время куривший на крыльце дома, подошёл к забору, и, резко раздвинув рейки друг от друга, взял Джимми в свои руки и молча бросил его к ногам Насти.

— Яков Михайлович, благодарю Вас! — испуганно забормотала дочь, — и простите нас. Тот, опять не сказав ни слова, повернулся и пошёл от неё прочь.

— В связи с политическими переменами Романовым больше не нужен врач. И все прочие их люди тоже немедля должны их покинуть. В доме останется только семья, — заявил он накануне Сергею Петровичу Боткину.

— Но позвольте, а как же… — замялся доктор.

— Позже Вам всё объяснят, — нервно перебил его Юровский. И вот что, — он коснулся плеча Боткина, — хорошие доктора нужны и революции.

— Благодарю Вас, — поклонился ему тот. Пенсне доктора блеснуло в полумраке неярким золотом, — но, полагаю, что в моём лице революция ничего не потеряет. Главное для нас — знать, что их величества будут вне опасности.

— Бывшие их величества, — поправил его Юровский.

«Сам доктор, а с виду хитрый прохвост-царедворец, — заворчал он про себя, — ну, ладно, кто там ещё у них? Лакей, поварёнок, горничная — молодая девица, этих сейчас отпустить с миром, и пусть идут, куда хотят. Пока они меня волнуют мало.»

Он заглянул и в караульную комнату на первом этаже. Там сидел один солдат-чех, начальник караула дома.

— Прикажи, чтобы к ночи лишних людей в доме не было, — велел он ему. А лучше — уйдите все куда-нибудь на ночь. Так надо. Белобородов и Войков останутся со мной. Смотри, головой отвечаешь!

По старой швейцарской традиции Рудневский и Сталин любили весной изредка выезжать на прогулку в лес. Сосо утверждал, что для личных разговоров не подходят никакие дома — и у стен есть уши. Никому не доверять с давних пор стало его жизненным кредо. Всю жизнь за ним, будто хватая его за спину холодными, цепкими когтями, тянулся неподвластный ему страх.

— Главное, не где говорить, а о чём и с кем говорить, — начал Сосо их «заседание» в подомосковной берёзовой роще. Они вдвоём уселись на заросшее мхом поваленное дерево, как на скамью. — Вот ты, Рудневский, спрашивал о бывшем царе. А ведь и он в дни смуты тоже мог, как и его отец, ударить по столу «железным» кулаком, но испугался и отрёкся от престола. Предал свою страну, «как эскадрон гусар сдал».

— Так, значит, царю и власть-то его была не нужна, — возразил на это Рудневский. «Хорошо, подумал он, что разговор сразу потёк в нужном ему русле». — И в день своего отречения Николай II остановил войско своих верных «головорезов» и кровопролития в столице не случилось. И отрёкся он для блага Родины, успутив таким образом место более сильным людям, то есть нам. Теперь мы могли бы это оценить.

Разминая в руке папиросу, Сталин молчал. У них двоих за долгие годы конспирации уже была отработана привычка остерегаться, продумывать, взвешивать каждое слово.

— Царь наверху всё видел, — не дождавшись его ответа, продолжил Рудневский, — и сам понимал — его подданные это не буржуи, коих и тогда было мало, а миллионы бесправных рабочих и крестьях в жадных руках капиталистов. Но он там был один. Куда ему было идти против всех? Один в поле не воин…«Что-то я разоткровенничался, — испугался он про себя, — откуда мне, наркому РСФСР было знать о тайных мыслях бывшего царя?»

Сосо зорко глянул ему прямо в глаза — «Ты что, думаешь, я ничего не знаю, ни о чём не догадываюсь?» — казалось, говорил его взгляд.

— Его злодеяния огромны, — вслух ответил Сосо. Почему теперь им всё должно сойти с рук? И наш народ скажет — убийца и вор должен быть наказан. После девятого января, после Ленского расстрела…

— Тогда тем более нужен суд. Пусть люди знают, в чём именно он был виновен. Вину нужно доказать. И ещё — Рудневский вдруг зачем-то встал, расправив широкие плечи, — не забывай про огромные капиталы Романовых за рубежом.

— Ты это что задумал? — Сталин опять поглядел на него своими жёсткими, но в то же время и тёплыми глазами.

— А то, что глупо было бы убрать Романова, не получив с него всех его богатств. Вот пусть и отдадут свои деньги новому государству.

— И как ты себе это представляешь? — хмыкнул Сосо.

Они вышли из леса к берегу озера, сели на тёплый песок. Рудневский, будто готовясь к отчаянной, неравной схватке, размахнулся и запустил в воду камешек.

— Вот что я думаю — можно было бы, скажем, вначале объявить всю семью убитой, но формально. И в этом случае все их вклады смогут получить его наследники. Ну а как оно всё выйдет, это мы организуем.

Он понимал, как наивна и беспомощна эта его идея. Гимнастёрка Сосо надвигалась на него, жалкого «муравья», как высокая гора. Но Сталин даже не улыбнулся.

— От жизни, ясное дело, никто не откажется. А от жизни своих детей тем более. Вот они-то — их дети и могут нам помешать, а ведь там наследник трона. Пусть даже сам Николай больше не хочет править, но ведь другие могут сыграть на этом, даже если не от жажды власти, то хотя бы нам назло.

— Но Алексей с рождения болен неизлечимой болезнью. И сын за отца не отвечает — ты сам говорил.

— А сын вора может быть только вором, — ловко парировал Сосо.

— Вовсе не обязательно. Пожалуйста, пойми, сейчас нам, как никогда нужно мыслить рационально. Как мы порой добывали средства для партии, ты и сам хорошо знаешь.

Невольно намекнув Сосо на его былые «шалости» с экспроприацией, Рудневский вытянул удачный «козырь».

— И что, ты хочешь предложить такой невнятный план Ленину?

— Думаю,