Николай. Спасти царя - Анна Милова

Глава XV

Радость от известия о свержении монархии охватило все слои российского общества.

— Свобода! Долгожданная свобода — Во всё горло кричали люди, дома и улицы, приветствуя новую жизнь.

Он благославлял свою свободу. Теперь наступит счастье и для всех его подданных, а значит, для него самого. Пусть другие люди сделают то, что не давали делать ему. Большевики покончат с вековым царским гнётом и неправедным классовым обществом.

Увы, не он, а другие дадут крестьянам их долгожданную землю. Только они, великие труженники, а не далёкие от них помещики-тунеядцы должны быть хозяевами русской земли.

Новая власть подарит мир уставшей от бомбёжек земле. Он смоет с себя кровь жертв навязанной ему власти. Он даже готов пойти на суд, если его будут судить. Его дети выросли, имея все блага, когда в деревнях умирали от голода младенцы, и он ничем не мог им помочь

Или не желал?

А может быть, его ошибкой было то, что он хотел жить вдали от ненастий жизни? Он не был борцом — зло его пугало.

О скверном быте многих рабочих он впервые узнал, читая роман Максима Горького «Мать». Тогда в отделе изящной словесности при Академии наук предложили зачислить в ряды академиков и писателя-социалиста.

— Сделайте это непременно, Пётр Николаевич, — велел он, выслушав доклад министра Дурново: тот был назначен на место либерального Витте.

— Но, государь… — И настало молчание — Дурново точно онемел.

Он ждал его ответа, не зная, что ещё добавить Секунды прератились в часы, его кабинет раскалился от зловещей тишины.

Он понял, чего ждут от царя:

— Нет! Это уж слишком.

Теперь у него была масса времени — этой роскоши ему всегда так не хватало. Он вывозил Аликс в кресле-каталке в парк, копал с дочерьми весеннюю землю огорода, и даже беседовал с охранниками нового правительства.

Он с волнением и радостью отвечал на вопросы этих обычных людей о своей политике, о министрах, и даже о болезни сына, так, как не смог бы говорить прежде никогда.

Однажды на прогулке он стоял в парке у пруда. Его окликнул грубый мужской голос:

— Гражданин Романов! Он обернулся. К нему подходил молоденький развязный солдат охраны:

— Ответьте мне — а Вы признаёте вину за расстрел мирного шествия рабочих к вашему дворцу девятого января 1905 года?

О том воскресенье его спросили впервые. Он ощутил, как к его голове хлынула кровь, но всё же отаетил без раздумий:

— Признаю. И вина за то злодейство на мне — я мог бы выйти тогда к рабочим. И, поверьте, мне стыдно. Перед Богом и людьми стыдно, — неожидано для себя сказал он то, чего так ждали от него все годы его власти. И затем доверчиво пртянул солдату руку.

— Бога нет, а Вы, бывший царь, лжёте! В тот год Вы отвергли руку, которую тянул к Вам народ, а теперь мы не подадим свою Вам.

— Как Вам будет угодно, — он опустил свою руку, и побрёл дальше.

Глава XVI

Узнав от Долли новость об отречении царя, Володя ей не поверил:

— Невероятно, товарищи! Кто бы мог подумать, что трёхсотлетняя монархия Романовых рухнет, как аэроплан в степи… Вы могли такое вообразить? Лично я нет.

— Как же так, Владимир Ильич? — не поверила ему она. — Столько лет Вы отчаянно боролисьпротив царской власти, полагая, что она вечна?

— Как Вам будет угодно. До начала войны я и вообразить такое не мог. А знаете, почему? Людям кажется, что у них всё будет по-другому, по-новому, совсем не так, как учит нас история. А ведь люди-то во все времена одинаковы. Война, голубушка, последняя капля! Лебединая песнь Николая 2.

Отречение казалось Долли фантастикой и сном. В Петербурге она часто встречала Романовых в свете, но больше Ники, его матушку и детей. Вечно болеющая, нервозная Аликс казалась ей лидером семьи, и что самозабвенно любит супруга именно она, тогда как государь рядом с женой смотрелся легкомысленным юношей, а её свекровь была притягательнее и ярче невестки. Впрочем, ни занятая домашними заботами Аликс, ни светская Мария Фёдоровна не были интересны Долли, она считала их взгляды на жизнь давно устаревшими. Но при этом в обществе хорошо знали — обе дамы плотно атаковали одна сына, другая мужа.

Главной ошибкой Аликс многие считали её увлечение Распутиным и уверенность в том, что её муж должен быть самовластен, как средневековый немецкий бюргер, так же, как и она сама. И молча враждовавшая с ней её свекровь, вероятно, так же могла мечтать о свержении Аликс.

Долли хотя давно уже разделяла идеи Ленина, всё же не могла без боли видеть, как от царской семьи постепенно отступали даже самые их преданные, давшие клятву верности самодержавию, люди.

А сама она ощутила эту свободу так, будто она поднимается на аэроплане куда-то вверх, к новой жизни — она ждала её. Но как и тогда с детьми в России, вновь ощутила жгучий стыд — материнство опять уходило куда-то на задворки её жизни.

Она решила ехать к мужу в Петербург. В их швейцарском «гнёздышке» вместо Гриши поселилась тоска.

— Революцию в бархатных перчатках не делают, пришло время действовать. Будем готовиться к прозе жизни, — сказал Володя своим спутникам на вокзале Цюриха.

Политические эмигранты возвращались Россию. Ехать им пришлось через Германию в особом вагоне. Товарищи с важными документами и Долли с ребёнком на руках и с горничной мчались сквозь всю Европу в вагоне с опущеными шторами почти без остановок.

Их багаж на станциях осматривали «вполглаза» — самые важные бумаги — статьи и письма Ленина Долли спрятала в одной из своих шляпных коробок с двойным дном, но немецкая полиция и не подумала проверить вещи элегантно одетой и сияющей бриллиантами светской дамы.

Узнав о революции, Маля сразу решила уехать во Францию — в России её ничто более не держало. Нет его — не будет и театра.

Семья готовилась к отъезду — собирали вещи и прятали в тайники дорожных сумок драгоценности и деньги.

— Социалисты в России всерьёз и надолго, Андрей, — возврата к старому нет. Монархия больше не восстановится, — заявила она великому князю.

— Ты, как всегда, мудра! — Он нежно поцеловал возлюбленную. — И прекрасно. Теперь, когда мы избавлены от семейных предрассудков, я счастлив сделать тебе предложение руки и сердца, — обрадовался Андрей Владимирович.

— У меня письмо для балерины Красинской, лично в руки велено передать, — к ним во дворец на Большую дворянскую